Председательствующий. Объявляю 10-минутный перерыв[169].

Накал страстей, как в драмах Шекспира, в которых тема обладания властью также занимает не последнее место. И антрактов в этой борьбе на съезде не было: нельзя же принимать за такие антракты 10-минутные перерывы в заседаниях!

О тактике Сталина в развертывавшихся баталиях я уже упоминал выше. Он выбрал себе амплуа миротворца, заботящегося, с одной стороны, об интересах правильной генеральной линии, а, с другой, — о том, чтобы его не сочли слишком кровожадным, нацеленным на политическое уничтожение своих соперников или же их оттеснение на задний план. Не случайно в своем заключительном слове генсек счел необходимым высказаться против «кровожадных» устремлений оппозиции в отношении всех провинившихся в проведении политической линии партии. Сталин достаточно определенно дал понять, что он решительно выступает против того, чтобы допустившие политические ошибки лидеры подвергались, так сказать, политическому остракизму. И чтобы как-то сбалансировать свое, на первый наивный взгляд, безграничное терпение и миролюбие, счел необходимым добавить: «Мы не либералы. Для нас интересы партии выше формального демократизма»[170].

Да, Сталина при всем желании трудно было отнести к числу либералов вообще и во внутрипартийных отношениях в особенности. В этом никто не сомневался и не строил себе никаких иллюзий. Оппозиция в своей тактике решила опереться на бывший в то время весьма высоким авторитет вдовы Ленина Н.К. Крупской, чтобы подкрепить таким своеобразным путем свои критические замечания в адрес большинства, поддерживавшего генсека. Ведь в сознание каждого партийца на протяжении всего времени усиленно внедрялась мысль о том, что принятое большинством решение является истинным и сомнению не подлежит. Крупская, несколько месяцев до того примкнувшая к оппозиции (то ли по принципиальным соображениям, то ли в силу личной неприязни к Сталину), выступила на съезде с весьма показательной речью — она попыталась разрушить этот догмат большевизма.

Вот квинтэссенция ее выступления: «Каждый большевик считает постановления съезда для себя обязательными. Но, товарищи, мы не должны становиться на такую точку зрения, на какую становятся некоторые английские юристы, которые повторяют народную поговорку, существующую в Англии: «Парламент может постановить все, он может даже постановить, чтобы женщина стала мужчиной». Иронии этой поговорки английские юристы не поняли. Они ее приводят обыкновенно, как указание на всемогущество английского парламента. Для нас, марксистов, истина — то, что соответствует действительности. Владимир Ильич говорил: ученье Маркса непобедимо, потому что оно верно. И наш съезд должен озаботиться тем, чтобы искать и найти правильную линию. В этом — его задача. Нельзя успокаивать себя тем, что большинство всегда право. В истории нашей партии бывали съезды, где большинство было неправо. Вспомним, например, стокгольмский съезд. (Шум. Голоса: «Это тонкий намек на толстые обстоятельства».) Большинство не должно упиваться тем, что оно — большинство, а беспристрастно искать верное решение. Если оно будет верным… (Голос: «Лев Давидович, у вас новые соратники»), оно направит нашу партию на верный путь. Нам надо сообща искать правильную линию»[171].

Опасаясь, видимо, что слова столь уважаемого члена партии, какой была Крупская, могут нанести ущерб интересам борьбы против оппозиции, Сталин выпустил на трибуну другую родственницу Ленина — М.И. Ульянову, суть выступления которой сводилось к единственной цели — фактически дезавуировать заявление Крупской. М.И. Ульянова в своей речи оттенила следующую мысль: «Товарищи, я взяла слово не потому, что я сестра Ленина и претендую поэтому на лучшее понимание и толкование ленинизма, чем все другие члены нашей партии. (Аплодисменты) Я думаю, что такой монополии на лучшее понимание ленинизма родственниками Ленина не существует и не должно существовать». Но то, что она сказала дальше, очевидно, не соответствовало замыслам генсека: «Тов. Сталин был совершенно прав, когда в своем докладе указал на то, что кадры нашей партии растут в идейном отношении. Я бы сказала, что они необычайно выросли за последние два года. После смерти Ленина все, что есть лучшего в нашей партии, бросилось изучать его богатое литературное наследие, ибо товарищи поняли, что с уходом Ленина у нас нет другого человека, которому можно было бы так безгранично верить, на которого можно было бы так всецело надеяться, как на такого истинного вождя пролетариата, каким был Ленин, — вождя, который появляется лишь раз за многие столетия»[172].

Конечно, в тот период Сталин и не претендовал на то, чтобы быть единственным вождем, он не примерял на себя тогу Ленина. Но ему не могло понравиться и замаскированное противопоставление генсека усопшему вождю, смутно улавливавшееся в речи М.И. Ульяновой. И определенным отражением, пусть и не столь явным и обнаженным, стало замечание Сталина в отношении Крупской, сделанное на съезде: «А чем, собственно, отличается тов. Крупская от всякого другого ответственного товарища? Не думаете ли вы, что интересы отдельных товарищей должны быть поставлены выше интересов партии и её единства? Разве товарищам из оппозиции не известно, что для нас, для большевиков, формальный демократизм — пустышка, а реальные интересы партии — всё?»[173]. Данное заявление генсека весьма созвучно его реакции на письмо Ленина, в котором последний требовал от Сталина извинения перед Крупской. Тогда он якобы сказал в узком кругу, что если бы его жена поступила аналогичным образом, то он ни в коем случае не стал бы вмешиваться, поскольку она является таким же членом партии, как и другие и не может претендовать на какое-то особое, исключительное положение. Видимо, эти внутренние соображения и стали основной мотивацией того, что Сталин счел не только возможным, но и необходимым подвергнуть Крупскую открытой публичной критике.

Чтобы завершить тему о Крупской в связи с участием ее в оппозиции, позволю сделать еще пару замечаний. Вдова Ленина, как мне представляется, выступила вместе с оппозицией против Сталина не из-за своих принципиальных разногласий по вопросам стратегии будущего развития страны. Известно, что она не считала себя теоретиком или крупным партийным деятелем и не претендовала на участие в принятии важнейших решений. Да и из самого выступления Крупской на съезде трудно уловить существо разногласий, противопоставивших ее Сталину. Скорее всего, роль детонатора сыграло ее личное недовольство тем, что известные письма Ленина, переданные ею в ЦК, фактически оказались неизвестными широким кругам партии, что, по ее мнению, нарушало волю Ильича. В дальнейшем Крупская, пробыв довольно короткое время в оппозиции к Сталину и участвуя в некоторых коллективных акциях противников Сталина, отошла от зиновьевской группировки и оказалась как бы в политической тени. Если рассуждать здраво, а не на базе эмоций, то следует констатировать простую истину: Крупская, даже при жизни Ленина, опираясь на его колоссальный авторитет, оказалась бессильной в противостоянии со Сталиным. На что же можно было рассчитывать после кончины вождя? Ее демонстративный вызов Сталину свидетельствовал о примате чисто женской логики над логикой жесткой политической борьбы. Для Сталина она не представляла серьезной опасности, и попытки оппозиции использовать ее имя для укрепления своих позиций и своего престижа, своего мнимого облика последовательных и законных политических правопреемников Ленина, — все эти расчеты были построены на песке, а потому и быстро оказались опрокинутыми ходом внутрипартийных схваток. Я не стану вдаваться в детали истории более поздних отношений между вдовой вождя и его преемником. Кто интересуется этой проблемой, может обратится к работе В.А. Куманева и И.С. Куликовой, изданной в середине 90-х годов прошлого века[174]. Но не могу воздержаться от одного замечания: на мой взгляд, эта книга выдержана в достаточно тенденциозном ключе и подчинена главной сверхзадаче — как можно сильнее ударить по Сталину. Конечно, этот недостаток не лишает ее определенных достоинств, в частности, в ней довольно широко использованы не известные широкому кругу читателей материалы и источники. В целом же тема Сталин — Крупская мною затрагивается под довольно узким углом зрения — с точки зрения борьбы Сталина за утверждение своих властных позиций. Историческая истина диктует необходимость добавить следующее. Сталин навсегда сохранил самые недобрые чувства к вдове Ленина и, хотя и не публично, не раз это демонстрировал. Так, выступая в узком кругу своих соратников при праздновании годовщины Октябрьской революции 8 ноября 1937 г., он не преминул напомнить, что Надежда Константиновна всегда поддерживала всех этих «левых» коммунистов[175].