Как видно из приведенного высказывания, Сталин рассматривал проблему индустриализации не абстрактно, не только в чисто экономическом измерении, но и в качестве важнейшей задачи, решение которой является фундаментальной предпосылкой и основой подлинной независимости страны. Однако до реализации этой всеобъемлющей и грандиозной задачи было еще очень и очень далеко. Повседневная жизнь ставила в повестку дня все новые и новые хозяйственно-экономические проблемы, и откладывать их решение на потом было невозможно.

Новая фаза хозяйственного кризиса, естественно, не могла не отразиться и на внутрипартийной борьбе. Среди партийной верхушки вновь вспыхнула дискуссия о «кризисе цен» и путях выхода из создавшегося положения. Приверженцы продолжения поощрения развития аграрного сектора и дальнейших уступок крестьянству, среди которых активную роль играл Бухарин и которого тогда энергично поддерживал Сталин, оказались победителями. Но их победа носила относительный характер: поскольку поспешно принятые меры по ограничению частника на рынке привели не к стабилизации положения, а к дезорганизации рынка. Новый кризис экономической политики был связан с хлебозаготовительными трудностями зимы 1927/28 г., вошедшими в историю как «хлебная стачка». Крестьяне не желали сдавать хлеб государству, решив придержать его до весны, когда цены на него поднимутся. Результат не заставил себя долго ждать: в крупных городах страны возникли сбои в снабжении населения продуктами питания и власти вынуждены были пойти на введение карточной системы распределения продуктов.

Если говорить обобщенно, то сфера экономики, в первую очередь сельского хозяйства, изо дня в день ставила перед руководством страны все новые и новые задачи. Порожденные как объективными условиями, так и субъективными обстоятельствами (ошибками в выработке и проведении сельскохозяйственной и промышленной политики), трудности нарастали как снежный ком. Решение одной задачи не снимало проблем в целом, но лишь с новой силой подчеркивало назревшую необходимость радикального поворота во всей стратегии экономического развития. Нужны были принципиально новые подходы к решению кардинальных задач развития национальной экономики. Рано или поздно противоборствующие силы в партийном руководстве с железной закономерностью должны были столкнуться в жесткой и бескомпромиссной схватке вокруг фундаментальных по своему значению вопросов стратегии экономического развития страны. И неотвратимость обострения этого противоборства дополнялась и стимулировалась ожесточенной борьбой за власть в высших эшелонах правящего режима. Сама логика событий направляла их в русло открытого противостояния.

Я лишь в самом схематическом виде охарактеризовал общую экономическую ситуацию, на фоне которой развертывалась широкомасштабная внутрипартийная борьба. Как Сталин, так и оппозиция, одинаково не гнушались использовать в своих собственных политических целях трудности в сфере экономики. Обе стороны стремились возложить ответственность за череду непрерывных экономических неурядиц друг на друга. Таков в целом был социально-экономический фон, накладывавший свою неизгладимую печать на внутрипартийные баталии.

Внушительный и, для сталинского руководства во многом неожиданный, провал хлебозаготовок в 1925 году из-за отказа крестьян везти большую часть хлеба на рынок убедили Каменева и Зиновьева в ошибочности взглядов, которые отстаивал ближайший в то время союзник Сталина — Бухарин. Крестьянство, решили они, пошло по капиталистическому пути развития и необходимо вернуть его на социалистический путь мерами государственного принуждения, в чем они видели первый шаг к выходу из кризиса. Вторым шагом они считали ускоренное развитие государственной индустрии. Однако, считая невозможным возврат к продразверстке, реальных источников финансирования индустриализации они не видели, что привело их к заключению о невозможности построить социализм в СССР из-за его экономической отсталости до тех пор, пока не победят революции в развитых странах и победивший европейский пролетариат не окажет СССР необходимую экономическую помощь. Тем самым, Каменев и Зиновьев фактически перешли на платформу Троцкого.

Сближение «новой оппозиции» с троцкистами для многих членов партии представлялось явлением чуть ли не загадочным и необъяснимым. Сам Троцкий писал по этому поводу: «Не мудрено, если в нашей среде сближение с Зиновьевым и Каменевым казалось, по меньшей мере, парадоксом. Среди оппозиционеров было немало таких, которые противились этому блоку. Были даже такие — правда, их было немного, — которые считали возможным вступить в блок со Сталиным против Зиновьева и Каменева. Один из близких моих друзей, Мрачковский, старый революционер и один из лучших военачальников гражданской войны, высказался против блока с кем бы то ни было, и дал классическое обоснование своей позиции: «Сталин обманет, а Зиновьев убежит». Но в конце концов такого рода вопросы решаются не психологическими, а политическими оценками. Зиновьев и Каменев открыто признали, что «троцкисты» были правы в борьбе против них с 1923 года. Они приняли основы нашей платформы. Нельзя было при таких условиях не заключить с ними блока, тем более, что за их спиной стояли тысячи ленинградских рабочих-революционеров»[206].

Сложившаяся к весне 1926 года объединенная троцкистско-зиновьевская оппозиция представляла для Сталина несомненную угрозу. В этом контексте весьма примечательным выглядит эпизод, описанный Троцким в его автобиографии: «С Каменевым мы, вне официальных заседаний, не встречались три года, т. е. с той самой ночи, когда он, выезжая в Грузию, обещал поддерживать позицию Ленина и мою, но, узнав о тяжелом состоянии Ленина, встал на сторону Сталина. При первом же свидании со мною Каменев заявил: «Стоит вам с Зиновьевым появиться на одной трибуне, и партия найдет свой настоящий Центральный Комитет». Я мог только посмеяться над этим бюрократическим оптимизмом, Каменев явно недооценивал ту работу по разложению партии, которую «тройка» производила в течение трех лет. Без всякого снисхождения я ему указал на это»[207].

Бросая ретроспективный взгляд в прошлое, кажется, что участники объединенной оппозиции делали особую ставку на новый персональный состав их лидеров. Они — и это отмечают некоторые западные исследователи данного периода советской истории — возлагали немалые надежды на то, что с включением в состав объединенной оппозиции Зиновьева их общие позиции явно укрепятся. Расчет был таков: Зиновьев — был ближайшим соратником Ленина, ленинцем с неподмоченной репутацией[208]. Однако те, кто придерживается такой точки зрения, допускают серьезную ошибку и явно грешат против истины. Они забывают о том, что именно Ленин требовал исключения из партии Зиновьева из-за его противодействия в связи с подготовкой к революционному выступлению в октябре 1917 года. К тому же, сколачивание ленинградской оппозиции и ее разгром на XIV съезде партии едва ли прибавили авторитета лично Зиновьеву и его сторонникам. Сталин к тому времени уже сумел настолько политически скомпрометировать Зиновьева, что рассматривать последнего в качестве возможного харизматического лидера было, по меньшей мере, непозволительной наивностью. Ситуация к тому времени радикально изменилась, а оппозиционные вожди все еще мнили себя законными наследниками Ленина. Это и дает основание не рассматривать их в качестве проницательных и дальновидных политиков. Хотя, повторяясь, замечу, что генсек не настолько взял под свой личный контроль ситуацию в партии и стране, чтобы преуменьшать масштабы угрозы, которую представляла для него объединенная оппозиция.

Я не стану в деталях рассматривать все перипетии борьбы между сталинской группировкой и этой объединенной оппозицией, поскольку в определенном смысле вся эта борьба уже является всего лишь одним из эпизодов в истории партии и советского государства. Однако в политической биографии Сталина она, несомненно, имела чрезвычайно важное значение. В сущности, это была кульминация его борьбы за утверждение своего политического лидерства. Но сказать это — не значит сказать все. С точки зрения формирования сталинской стратегии дальнейшего развития страны борьба с объединенной оппозицией занимает особое место. Именно в ее ходе у Сталина сформировалось и приняло достаточно четкую форму видение магистральных путей будущего развития Советского Союза. И прежде всего, — и это надо особо подчеркнуть — в области стратегии экономического развития.