Следует обозначить и еще один аспект позиции Сталина в китайском вопросе, имеющий, можно сказать, методологический характер. Речь идет о том, что Сталину его непосредственные оппоненты в период развертывания внутрипартийной борьбы, а затем исследователи его биографии впоследствии часто ставят в вину в качестве серьезного изъяна непоследовательность и определенные колебания. Так сказать, смену политических вех, от которой, мол, сильно отдает приспособленчеством и политическим флюгерством. На первый, поверхностный, взгляд такое впечатление действительно складывается, когда читаешь выступления генсека по китайскому вопросу. Это впечатление проистекает не только из самого факта пересмотра Сталиным некоторых своих позиций в ходе полемики вокруг китайской революции. А такой пересмотр был, и этого невозможно отрицать. Но корень таких колебаний или нюансировки в определении позиции объясняется не столько мнимым конформизмом генсека, а чрезвычайно сложным, стремительным и запутанным ходом самой китайской национальной революции.

Но были и другие причины. На одну из них указал М. Александров. Я позволю себе привести его оценку, хотя она, возможно, и несколько упрощает суть вопроса. Критикуя тех биографов Сталина (в частности, И. Дейчера), которые ставят ему в упрек то, что он на протяжении значительной части своей политической карьеры делал странные и неожиданные повороты то вправо, то влево, как бы в поисках какого-то компромисса, чтобы потом взорвать и уничтожить своих оппонентов, М. Александров пишет: «Неспособность Дейчера объяснить сущность сталинского «центризма» связана с тем, что он пытается сделать это в рамках марксистской теории. В действительности, политическая философия Сталина лежала в несколько иной плоскости, чем марксизм. С поразительной последовательностью и упорством он проводил в жизнь свою собственную доктрину, которая не была ни правой, ни левой, ни центристской, а просто была другой. Сложность, однако, состояла в том, что Сталину приходилось оперировать на поле, где преобладали люди, мыслящие в марксистских категориях и искать среди них союзников. Поэтому он был вынужден присоединяться к тем из них, чьи позиции в каждый конкретный момент совпадали с интересами его стратегического замысла. Когда же данный этап завершался, Сталин избавлялся от своих незадачливых попутчиков и присоединялся к другой группировке. Отсюда, впечатление о его метаниях и прочее. Внутрипартийные коалиции были нужны Сталину до того момента, когда он сосредоточил всю полноту власти в своих руках и мог более или менее спокойно приступить к реализации собственной программы»[301].

На мой взгляд, крайне односторонним является получающий все большее распространение старый миф о том, что Сталин и вовсе не был революционером и интернационалистом, что в основе всей его политики лежали идеи великодержавности и государственности. Еще в середине прошлого века крупный русский мыслитель крайне антикоммунистического толка Г. Федотов писал по этому поводу: «Сталин никогда не был интернационалистом по своей природе: всегда презирал европейского рабочего и не верил в его революционные способности. Добившись единоличной, неограниченной власти в величайшей стране мира, что удивительного, если он приносит в жертву этой власти (и стране, с нею связанной) остатки своих былых псевдорелигиозных убеждений? Интернациональный коммунизм для него, вероятно, значит не больше, чем православие для императорской дипломатии последних столетий: необходимый декорум для защиты национальных интересов»[302].

Сложность и противоречивость Сталина как политика мирового масштаба складывается из многих элементов. И одним из них выступает сочетание в нем революционера-ниспровергателя и государственника-созидателя. Оба эти качества были органически присущи Сталину, и было бы антиисторично не замечать или игнорировать это. Оба эти качества находились в сложном диалектическом взаимодействии и по-разному проявлялись на различных этапах его политической судьбы. На мой взгляд, одинаково неверно видеть в нем только революционера-разрушителя государственности или же только государственника-державника, которому, как сейчас говорят, революционные цели были до лампочки. Оба подхода неправильны и упрощенны. На примере позиции Сталина в китайском вопросе это отчетливо видно.

К проблемам Китая Сталин был причастен еще при жизни Ленина, выполняя обязанности члена Политбюро и Генерального секретаря. Об этом свидетельствуют факты: в частности, именно по рекомендации Сталина политическим советником при лидере китайской национальной революции Сунь Ятсене был назначен М. Бородин[303]. В августе 1923 года Сунь Ятсен направил в СССР для изучения советского опыта и ведения переговоров по военно-политическим вопросам делегацию во главе с Чан Кайши, сыгравшим в дальнейшем большую, но весьма одиозную роль в судьбах Китая. В течение трех месяцев делегация знакомилась со структурой партийных органов, включая ЦК РКП(б), изучала работу советов, посещала воинские части, встречалась с руководящими деятелями СССР. По просьбе китайской делегации и с ее участием Президиум ИККИ обсудил политическую платформу реорганизуемого гоминьдана и 28 ноября 1923 г. принял резолюцию по вопросу о национально-освободительном движении в Китае и о партии гоминьдан, которая была вручена Чан Кайши. В этом документе Коминтерн предлагал гоминьдану последовательную революционную программу единого антиимпериалистического и антифеодального фронта, новую революционную трактовку «трех народных принципов» Сунь Ятсена. По всей вероятности, Сталин как Генеральный секретарь имел к визиту Чан Кайши прямое отношение и, возможно, лично встречался с ним. Однако в его биографической хронике этот вполне возможный факт не нашел отражения. Но в конце концов был ли Сталин лично знаком с Чан Кайши не имеет принципиального значения, хотя и представляет интерес сам по себе.

Сталин, считая себя знатоком национального вопроса, испытывал особый, можно сказать, даже повышенный интерес к китайской проблематике. Здесь ему представлялось обширное поле, чтобы на практике проявить свои познания в национальной проблематике и в особенности в вопросах развития национально-освободительного движения. Однако опираться на общетеоретические знания было недостаточно. Нужно было знать конкретную ситуацию в Китае, без чего любые теоретические и стратегические построения выглядели зыбкими и базировались как бы на песке. Сталину в начальный период явно не хватало конкретной и достоверной информации о положении в Китае, в гоминьдане и даже в самой компартии Китая. Об этом свидетельствует письмо заведующего Дальневосточным отделом ИККИ Г. Войтинского полномочному представителю СССР в Китае Л. Карахану в апреле 1925 года, в котором он, в частности, сообщал: «На днях во время продолжительного разговора со Сталиным выяснилось, что в его представлении коммунисты растворились в гоминьдане, не имеют самостоятельной организации и держатся гоминьданом «в черном теле». Тов. Сталин, выражая свое сожаление по поводу такого зависимого положения коммунистов, считал, по-видимому, что в Китае такое положение пока исторически неизбежно. Он очень удивился, когда мы ему объяснили, что компартия имеет свою организацию, более сплоченную, чем гоминьдан, что коммунисты пользуются правом критики внутри гоминьдана, и что работу самого гоминьдана в большой степени проделывают наши товарищи. В защиту своего представления о положении коммунистов в гоминьдане Сталин ссылался как на газетную, так и вообще на нашу информацию из Китая. Действительно можно полагать, что для тех, кто не бывал в Китае и не знаком с положением вещей там, сводки Бородина создали бы именно такое представление»[304].

Ставить под сомнение приведенное выше свидетельство нет никаких оснований. Но и предъявлять к генсеку завышенные требования также не вполне правомерно. Он в своих суждениях опирался на поставляемую ему информацию, а эта информация, видимо, зачастую была однобокой и неполной. Но по мере развития событий, по мере того, как Сталин углублялся в китайскую проблематику, он все больше овладевал знанием конкретной ситуации, без чего, конечно, его общестратегические положения относительно китайской революции могли просто повиснуть в воздухе. Пополняя свои познания в китайской проблематике, генсек — и это вполне естественно — в центре своего внимания держал ключевые вопросы. В этом плане приоритетное значение для Сталина имело определение характера китайской революции и ее главных движущих сил, а также увязка этих вопросов с интересами Советского Союза и его внешней политики.