Из всего этого четко следует вывод: Сталину нужно было время, чтобы подготовить верхушку партии и партию в целом к новому витку внутрипартийной борьбы. Деликатность положения осложнялась еще и тем обстоятельством, что теперь приходилось скрестить мечи с теми, кто еще несколько месяцев назад плечо к плечу с генсеком вел борьбу против объединенной оппозиции. В этом смысле новый раунд был сложнее и труднее, поскольку лидеры правого блока, хотя и имели в своей политической репутации некоторые темные пятна, все же воспринимались в качестве верных соратников Ленина.

Все эти факторы Сталин не мог не принимать в расчет. А он, как еще отмечал его заклятый враг Троцкий, был тонким дозировщиком. Кстати сказать, это качество генсека во многом помогло ему выйти из всех внутрипартийных баталий бесспорным победителем. Да и вообще в политике умение правильно дозировать свои действия никак не может быть истолковано как изъян, а тем более порок.

В свете сказанного не случайными оговорками или тактическими ошибками следует считать такие, например, заявления генсека, как сделанное им в ноябре 1928 года, когда противостояние с блоком правых стало не просто свершившимся фактом, но и в значительной мере необратимым явлением. Он, в частности, заявил:

Это заявление генсека интерпретируется некоторыми исследователями не просто как тактический маневр или вынужденный шаг, а как явное проявление его политического лицемерия. Ведь буквально в той же речи он акцентировал внимание на опасности правого уклона и необходимости борьбы против него. Вот его буквальные слова: «…Правая опасность является в данный момент главной опасностью в нашей партии. Борьба с троцкистскими тенденциями, и притом борьба сосредоточенная, идёт у нас вот уже десяток лет. Результатом этой борьбы является разгром основных кадров троцкизма. Нельзя сказать, чтобы борьба с открыто оппортунистическим уклоном велась за последнее время столь же интенсивно. А не велась она особенно интенсивно потому, что правый уклон находится у нас еще в периоде формирования и кристаллизации, усиливаясь и нарастая ввиду усиления мелкобуржуазной стихии, выросшей в связи с нашими хлебозаготовительными затруднениями. Поэтому главный удар должен быть направлен против правого уклона»[353].

Политическая лабильность (вернее сказать, политическая гибкость, граничащая порой с беспринципностью) генсека была не просто проявлением его характера как человека (а эта черта выражалась в самых различных формах и при самых разных обстоятельствах на протяжении всей его карьеры). Она служила средством борьбы с политическими противниками, проявлявшими зачастую поразительную доверчивость и наивность. Выше я уже привел образчики такого, мягко говоря, неэтичного поведения Сталина, его неразборчивости в выборе средств достижения своих целей. К этому же ряду относится и его заявление по вопросу отсутствия разногласий в Политбюро. В апреле 1929 года на пленуме ЦК Н. Угланов — один из видных представителей группы Бухарина свидетельствовал: перед Сталиным прямо был поставлен вопрос: «есть ли теперь разногласия в Политбюро, я чувствую по речам, что есть, не выйдет ли чего-нибудь?» Тов. Сталии ответил: до составления резолюции разногласия были, теперь их нет, — и высказал мысль, которая была сказана довольно твердо, что если в этом Политбюро, которое подобрано не случайно, произойдут разногласия, тогда я первый пойду в Туруханку. Так говорил тов. Сталин. Он говорил, что это Политбюро сложилось так, что у нас теперь ничего не может быть»[354].

На самом деле генсек и не думал о своем возвращении в Туруханку, где он когда-то провел, возможно, самые суровые годы своей жизни. Скорее наоборот, в Туруханку, а, может быть, и куда-нибудь и подальше он намеревался в конце концов отправить своих соперников. Времена ведь изменились! Неузнаваемо изменились.

Уже в период развертывания борьбы с группой Бухарина в речах Сталина невооруженным взглядом можно было заметить явные противоречия и несостыковки. Ведь странно как-то читать, что в Политбюро господствует единство, и в то же время главную опасность представляет правый уклон. Какие же мифические силы его олицетворяют? Ибо в политике серьезные действия — и это считается аксиомой — как правило, персонифицированы. Впрочем, странным это выглядит лишь на поверхностный взгляд. Если оттенить мысль Сталина, что правый уклон находится пока еще в стадии формирования и кристаллизации, то это может служить не только видимым оправданием его заявления о единстве в Политбюро, но и своего рода политической заявкой на неотвратимость в ближайшем будущем открытой борьбы против правого уклона. Так оно и произошло. Под разговоры о единстве в Политбюро генсек проводил тщательную подготовку к открытому противоборству со своими оппонентами из блока правых. К тому времени он уже обладал не просто богатым, а можно сказать, уникальным и непревзойденным опытом борьбы за политическое уничтожение противников своей генеральной линии.

Борьба против правого уклона стала последним открытым противостоянием между Сталиным и его политическими оппонентами. Она, по существу, явилась финальной схваткой, победа в которой открывала перед Генеральным секретарем путь к установлению его не только неоспоримой, но и единоличной власти в партии и стране. Возможно, это обстоятельство и придало ей особую ожесточенность, когда позиции сторон обозначились во всей своей непримиримости. Серьезным политическим преимуществом Сталина в этот период выступало то, что он приобрел уже ореол последовательного борца против любых отклонений от намеченного еще Лениным стратегического курса. Хотя в действительности речь шла уже не о продолжении политики, завещанной усопшим вождем, а о совершенно новой линии в строительстве социалистического общества. Ленинские заветы и указания играли роль лишь прикрытия для мотивации новой политики. Обильные ссылки генсека на Ленина нужны были Сталину для подтверждения своего нового курса. Парадоксален на первый взгляд еще один момент: его противники также постоянно ссылались на Ленина, отстаивая диаметрально противоположные позиции. Словом, мысли и идеи, высказанные по тому или иному вопросу Лениным, часто применительно к совершенно иной исторической обстановке, возводились в ранг своего рода Нового завета большевистского толка. Широкой массе членов партии было трудно разобраться во всех этих хитросплетениях. Но чем проще и понятнее выражалась та или иная точка зрения, тем больше было шансов на то, что именно ее поддержат партийные массы. И в этом отношении Сталин явно и неоспоримо превосходил своих оппонентов — он обладал чрезвычайно важной, особенно в условиях открытой публичной полемики, способностью выражать свои мысли просто, ясно и доступно для понимания малосведущих и зачастую малообразованных партийцев.