— Это самый лучший и дешевый способ быстро овладеть английским языком.

Недоумение, вызванное странным желанием Артема побывать в миссионерском заведении, получило свое неожиданное объяснение.

В своих воспоминаниях об Артеме Наседкин сообщил весьма интересные факты о роли, какую его товарищ по эмиграции играл среди русских, тем или иным путем попадавших в Шанхай.

Русские торговые моряки, как и моряки других наций, выходя на берег, тотчас же попадали в руки притоносодержателей, которыми кишмя кишели прибрежные кварталы Шанхая. В публичных домах, опиумокурильнях, в гангстерских притонах матросов спаивали, грабили, заражали венерическими болезнями.

Артем заранее узнавал о приходе в Шанхай русских кораблей и вместе со своими друзьями по коммуне встречал земляков. Он отдавал соотечественникам все свое свободное от работы время, знакомил их с жизнью Шанхая, водил по магазинам, где можно дешево купить все необходимое для семьи.

Артем предостерегал матросов от посещения шанхайских притонов, объяснял, что им грозит в этих бандитских трущобах.

Однажды к Наседкину подошел один из гангстеров, специализировавшихся на ограблении матросов, и сказал:

— Передай Андрееву (имя Артема в Шанхае), что если он будет отваживать матросов от наших домов, то мы ему посчитаем ребра.

Об угрозе немедленно сообщили Артему, но он только улыбнулся:

— Насчет ребер мы это еще посмотрим. Я на своем веку и не таких бандюг видел и не такие угрозы слышал, а матросов к ним не пустим.

Артемова коммуна была сплоченной, и те, кому об этом надлежало знать, знали. Моряки клялись, что в случае, если бандиты пальцем тронут Андрюшу (так матросы звали Артема), то они в щепы разнесут их притоны.

Шанхайская коммуна Артема расширялась.

«Она занимала целый особняк — китайский двухэтажный домик, состоявший из четырех комнат, — писал Владимир Николаевич Наседкин. — Мы заняли все четыре комнаты… У нас был общий котел. Сашка-кочегар стал за повара, Санька-колбасник носил кости, всякие обрезки из колбасной, в которой работал. Щербаков и Евгений носили сухой хлеб. Самый большой заработок был у Артема и у меня, так как почти все остальные работали почти за кусок хлеба. Все эти средства шли на улучшение нашей коммуны: появилось белье, мыло, мы оделись.

Наш дом наполнялся беглецами со всех сторон.

Всякий бездомный имел у нас всегда приют. Артем продолжал развозить хлеб, посещал миссионерские вечера и так усовершенствовался в знании английского языка, что уже свободно читал местные английские газеты.

…Вспоминаю я наши вечера, когда вся наша семья была в сборе. Начинались интересные рассказы, шутки. Артем любил посмеяться, пошутить, перекинуться в картишки; встретив серьезного партнера, любил поиграть в шахматы. Никогда я не видел, чтобы он курил или прикоснулся к спиртным напиткам. Любил петь и часто затягивал: «На высоких отрогах Алтая стоит холм, и на нем есть могила, совсем забытая…» Как ни скуп он был на рассказы о своем прошлом, но все же он иногда рассказывал, как он был студентом и был жестоко избит при выступлении во время студенческой демонстрации в Москве… Рассказывал, как ездил на паровозе кочегаром и провозил газету «Искру», которая распространялась в горняцких массах и среди железнодорожников.

При воспоминаниях о тяжелом труде горняков его лицо принимало грустное выражение, когда он говорил о работе саночников, которым приходилось при 10-часовом рабочем дне таскать на четвереньках тяжелые санки с 20-пудовым грузом угля из забоя в штрек. Как их руки, окровавленные об острый уголь, покрывались наростами. Положение горняков в Ки-зеле и на Урале было еще ужаснее, чем в Донбассе. Люди спали вповалку на грязных нарах, никогда не мылись, одежда их истлевала на них, работу начинали еще задолго до восхода солнца и выходили на-гора только ночью, так что многие слепли.

Через некоторое время Артем меняет работу. Он уже больше не развозит хлеб в тележке, а продает его в магазине при пекарне. Таким образом он сможет быстрее заработать необходимые для него и его друзей деньги на переезд из Шанхая в Австралию. Новая работа, как замечает Артем, «…14½ часов ежедневного труда и сутолоки в стенах магазина, разбивает его больше, чем тележка кули».

По-прежнему Артем обращает самое пристальное внимание на социальные процессы, протекающие на его глазах в Китае. Борьба с империализмом переплеталась здесь с борьбой великого народа против феодальных пережитков, еще имевших место в стране. В любом письме Артема из Китая эта тема находила свое отражение.

«…Напишу о самих китайцах. Прелюбопытнейшее зрелище для непривычного европейского взгляда представляет уже самая одежда китайцев. Где-нибудь на Hankin road или другой оживленной улице вы увидите молодых китайцев в юбках и с косами, увивающихся за китаянкой, которая преважно шагает с папироской в зубах, в очках и в брюках. Китаянки не носят юбок. К тому же женщины подбирают косу. Таким образом, мужчины превращены в женщин, и обратно. Больше о китайцах ничего не скажу. Потому что не могу о народе говорить, как об одном лице.

Как-то во время горячего спора о необходимых Китаю реформах один китаец на мой вопрос: «Какую же реформу вы считаете самой настоятельной?» — заявил: «Изгнание европейцев». Сколько я ни доказывал им, что для этого необходима сила, а сила может быть создана лишь народом, сплоченным в определенную нацию, с определенно сознанными потребностями и общественными органами выполнения их, то есть что хозяйственное и политическое обновление Китая является необходимым условием и для освобождения из-под власти европейцев, они все же упорно твердят: «Регент должен издать закон, что европейцы изгоняются». Будто бы европейцы побоятся бумажки.

Но все же как еще слабо политическое развитие даже образованных китайцев и как сильно интеллигентные китайцы ненавидят европейцев!»

В другом письме Артем снова возвращается к волнующей теме — его раздражает невозможность личного участия в революционных процессах, которые происходят в Китае.

«Испытываете муки Тантала [24]. Присутствуете при интереснейших процессах развития общественных отношений и не можете ни пальцем пошевельнуть, чтобы принять в них участие. От нечего делать созерцаем потешные батальоны, милитаристские карнавалы, которые от времени до времени устраивают здесь европейцы и те из китайцев, которые стоят на страже порядка и собственности. Здесь, как и везде, кровью и железом культура прокладывает свой путь, с той особенностью, что железо здесь еще щадят, а насчет крови удивительно беззаботны. С большим пренебрежением относятся к ней, чем даже виноделы Бургундии и Шампани к винам… Цена этим потешным батальонам — ломаный грош…

Что значат все эти писцы, приказчики, аферисты, дельцы, ребятишки и прочее, одетые в солдатские и офицерские формы? Что они могут сделать с своими пушками, пулеметами и прочее, когда европейские дома разбросаны на огромном расстоянии среди китайских сеттльментов? Что же касается вообще защиты, защиты определенного места, в котором при случае могут укрыться европейцы, то для этого вполне хватит команд с броненосцев, крейсеров, миноносцев… которых здесь видимо-невидимо понаехало на страх китайской массе. Конечно, и они ни к чему не могут побудить шанхайское китайское население… Военные суда не станут стрелять по городу, в котором в фабрики, магазины и дома европейцы вложили свои капиталы. Китайцы искренне предполагают, что у белого душа живет в его кошельке… Ничего, кроме презрения, нет у меня, или, лучше сказать, я не чувствую, по отношению к здешним европейцам».

Воздав должное агентам империализма в Китае, Артем обращает свое внимание на проникновение буржуазных нравов в среду китайской интеллигенции, на проявление рабской идеологии. Китайские буржуазные интеллигенты презирают собственный народ. «И за что? Только за то, что она, эта масса (народ. — Б. М.), состоит из кули, то есть людей, занимающихся физическим трудом».