— Эм — хорошая роль, — солгал я, чтобы приободрить Саймона. Он не ответил, даже не взглянул на меня, а вместо этого смотрел на реку, где на фоне тёмного неба выделялся новый театр. — Большой, — заметил я, и Саймон только кивнул, а я вспомнил, как он стоял у стены во дворце возле светловолосого молодого лорда. Я наблюдал за ним. — Интересно, — сказал я, — как его назовут?

— «Лебедь», — ответил он, почти не раздумывая, всё ещё глядя на серую, медленную реку. Наступил отлив, и тонкие пластины льда мерцали на грязных берегах.

— «Лебедь»? — переспросил я. — Откуда ты знаешь?

Он с беспокойством посмотрел на меня. 

— Я просто слышал, как кто-то так говорил, — сказал он, краснея. — Может, назовут как-то по-другому. Давай еще раз прочитаем.

— «Лебедь»?

— Начнём оттуда, где я просыпаюсь, — сказал он.

— Я слышал, они ищут актёров, — упорствовал я.

— О, что за ангел пробудил меня среди цветов? — произнёс он. В его глазах блестели слёзы.

Я прочитал следующую реплику Ника Основы, и Саймон ответил, и на этот раз он знал все реплики. Каждую. Когда мы закончили, он улыбнулся.

— Я молодец, правда?

— Ты молодец, — подтвердил я.

— Я знал, что сумею!

— Теперь вместе с Уиллом, — сказал я, и он кивнул. Я крикнул брату, стоящему с другими актёрами у камина: — Он знает роль!

— Ричард, — Саймон схватил меня за рукав.

Его радость от повторения всех реплик без ошибок прошла и снова сменилась страхом.

— В чём дело?

— Тогда спускайтесь, — отозвался брат.

— В особняк есть еще один вход? — тихо спросил меня Саймон. Он наклонился ко мне, и я увидел следы красной марены на его губах.

— Главные ворота на Сент-Эндрю-Хилл, — сказал я.

— Стража меня не выпустит. Мне нужна другая дверь.

— Вы идёте уже, голубки? — рявкнул Уилл Кемп.

— Я не хочу кое с кем встречаться, — прошептал Саймон.

— Я не знаю другой двери, — сказал я.

— Эй, ребята! — нетерпеливо выкрикнул Алан Раст.

— Он знает реплики, — повторил я, чтобы успокоить Алана.

Саймон и впрямь их знал. Титания, царица эльфов, не забыв ни слова, влюбилась в Ника Основу, ткача с ослиной головой.

И Титания знала, что новый театр будет называться «Лебедем».

Лорд Хансдон был щедр. Каждый день он приказывал, чтобы зал хорошо отапливали, и присылал нам эль, хлеб и сыр. Он или его сын, сэр Джордж, иногда приходили проверять работу Питера Стрита, нашего плотника, который со своими четырьмя помощниками закончил обустраивать сцену, возвышающуюся на пять футов. Сейчас они работали над фальшстеной, скрывавшей пространство под галереей менестрелей.

— Мы решили, милорд, — сказал мой брат лорду-канцлеру на следующий день после того, как Саймон Уиллоби спросил меня о другом выходе из особняка, —задрапировать стену и авансцену тканью.

— Тканью?

— И вместо дверей, милорд, просто занавесим три входа.

— Закроете стену тканью? — спросил лорд Хансдон. — Я думал, вы собирались закрыть её панелями.

— Мы могли бы это сделать, милорд, и покрасить древесину, как предлагали сначала, но к Рождеству запах не выветрится.

— Ясно, — хмыкнул лорд Хансдон. — Ладно, вонь на Рождество нам ни к чему. Значит, нужно купить ткань?

— Обычную ткань, милорд, скажем, крашеную шерсть?

— Во что обойдётся проклятая материя?

— Рулон тёмно-фиолетового цвета, милорд, шесть пенсов. Мы предпочли бы жёлтый, он на пенс дороже.

— И сколько рулонов? 

— По меньшей мере тридцать, милорд,

— Господь всемогущий! Это безумно дорого, вы что, шутите?

— Придется потратиться, милорд, иначе будет вонь, — упорствовал брат.

Лорд Хансдон рассмеялся.

— Придётся потратиться, а? Поговорите с Харрисоном. Я скажу ему, чтобы доставили ткань.

Уолтер Харрисон, управляющий, стремился сберечь деньги хозяина, потому что в тот же день пришёл в большой зал со словами, что в доме уже есть какая-то синяя ткань, и спросил, можно ли её использовать для маскировки грубых деревянных лесов в передней части сцены. Оказалось можно, поэтому через час двое слуг принесли два рулона и попросили спрятать их под сценой. К моему удивлению и удовольствию, с ними пришла Сильвия. Она тайком мне улыбнулась и поклонилась моему брату.

— Её милость спрашивает, можем ли мы пришить белые розы и красные кресты к синей ткани, сэр, — задала вопрос она.

Мой брат рассеянно кивнул. 

— Конечно, конечно. — Потом он нахмурился. — Красные кресты?

— Эмблему семьи Беркли, сэр, — пояснила Сильвия.

— Ах, жениха. Да, конечно.

— Я этим займусь, сэр, — сказала она, снова кланяясь, а затем слегка кивнула мне, поднимаясь по временным ступеням на сцену, и исчезла.

— Мне нужно отлить, — заявил я, но никто не отреагировал.

Пайщики спорили о том, как поставить финал пьесы. Мой брат хотел, чтобы эльфы стояли на галерее, а Алан Раст беспокоился, хватит ли свечей для такого пространства, и они не обратили на меня внимания, когда я последовал за Сильвией.

Она стояла в дальней части зала, в тёмном пространстве под галереей менестрелей,  которое станет нашей гримёркой. В тени её лицо казалось бледным.

— Я просто хотела тебя увидеть, — сказала она.

— А я тебя.

Я поцеловал её, и она прижалась ко мне.

— Мы так заняты, Рождество не за горами, — сказала она, — шью и то, и сё. Будет свободнее, когда оно закончится.

Я держал её в объятьях, а потом вспомнил вопрос Саймона. 

— Есть ли другой способ войти и выйти из особняка? — спросил я её. — В смысле, кроме главных ворот и ворот на конном дворе?

Она откинулась назад, чтобы посмотреть на меня. 

— Ты собираешься пробраться ко мне, Ричард Шекспир?

— Конечно.

Она засмеялась. 

— Есть дверь с выходом к реке. Но она закрыта на ночь.

— Покажешь?

— Давай быстрей, — поторопила она, — её милость меня ждёт. Пошли!

Она повела меня по узкому проходу, ведущему из буфетного коридора. Мы проходили мимо кладовок, забитых дровами или бочками с элем, а в конце коридора оказалась крепкая деревянная дверь с огромным железным засовом.

— Вот, — сказала она. — Нам разрешено ей пользоваться, но Харрисон всегда посылает слугу до наступления темноты проверить, заперта ли она.

— Тогда я лучше приду, когда будет светло, — сказал я.

Она хихикнула, встав на цыпочки, поцеловала меня и убежала.

Я на мгновение остановился, отпер тяжелую дверь, приоткрыл её и увидел, что она выходит в узкий переулок, ведущий к Уотер-лейн и дальше к реке.

Дождь со снегом перешёл в просто снег. Тяжелые хлопья оседали на грязную мокрую землю переулка, где и таяли, но снег валил вовсю и скоро ляжет основательно. Снег перед Рождеством — это редкость. В январе и феврале это привычно, но до Рождества? Я поёжился, закрыл тяжёлую дверь, задвинул щеколду и пошёл обратно в зал.

— Снег идет, — сказал я.

— Да поможет нам Бог, — проворчал Уилл Кемп.

— Мы можем продолжить? — требовательно спросил Алан Раст.

Сейчас мы репетировали две пьесы. «Прекрасную Эм» и «Сон в летнюю ночь». Мы могли использовать готовую сцену, репетируя при свете фонарей, висящих на галерее менестрелей. Рождество наступало через неделю, и в особняке царила суета, заполнялись кладовые: слуги подвешивали ветчину и закатывали чаны с вином. Они же украсили большой зал остролистом и плющом, а к очагу принесли огромное «рождественское полено». Полено зажгут в Сочельник, в надежде, что оно будет гореть все двенадцать дней праздника, иначе в доме не будет удачи. Оно лежало близко к камину, и из-под коры выползла разбуженная теплом мокрица.

— Мы не сможем пользоваться особняком все двенадцать дней, — объявил мой брат, — за исключением одной утренней репетиции перед выступлением. Запоминайте роли! — С этими словами он посмотрел на Саймона Уиллоби. — Костюмы останутся здесь, и пьеса тоже.

— Я могу забрать свою роль? — спросил Саймон Уиллоби. Он все еще нервничал и боялся Уилла Кемпа, но на репетициях изо всех сил старался, и мне почти не пришлось ему подсказывать.