Фактами прямых контактов арабов с русами мы не располагаем. Но поражает согласованность действий обеих сторон. Стоило лодьям Дира пройти Мисемврию, за которой кончался один этап пути по Понту Эвксинскому и начинался последний, как арабы активизировали сбои боевые действия в Каппадокии, угрожая прорвать оборону и близко подойти к Константинополю.

Новый император Василий Первый из двух зол выбирает меньшее: он спешит в Малую Азию к своему войску, хотя знает, что в тылу у него остаются русы. И ещё он знает, что всё-таки от них город защищён мощными стенами, а подручных средств, чтобы взять их приступом, у русов нет..

Командующий городским гарнизоном эпарх (адмирал) Никита Орифа с радостью отмечал, что теперь располагает точными сведениями о передвижении лодей под руководством Дира. Как было известно, другого киевского князя по имени Аскольд язычники сожгли в церкви за то, что тот принял христианство.

Про первый их поход адмирал до сих пор слово в слово помнит сказанное тогда патриархом Фотием: «...Варвары свой поход схитрили так, что слух не успел оповестить нас, и мы услышали о них уже тогда, когда увидели их, хотя и разделяли нас столько стран, судоходных рек и морей, имеющих удобные гавани...» И после сих слов упрекнул Никиту: «Вот так надо воевать, адмирал!»

«Обидно, но патриарх был прав. Сейчас всё пойдёт по-другому...» — подумал Орифа.

Адмирал вывел хеландии за пределы Золотого Рога; им, не как в прошлый раз, будет где развернуться в бою и применить против лодей смертоносное своё оружие — греческий огонь. И несколько дромон Никита спрятал в удобных гаванях, расположенных в складках двух выдающихся в Босфор мысов и не видных с моря.

Шесть стовосьмидесятивёсельных хеландий с «воронами» на кормах Орифа поставил у входа в Золотой Рог в две шеренги на некотором расстоянии друг против друга. Лодьям станет некуда деваться, и они обязательно пройдут мимо них — вот тогда-то и «заработают» кормовые «вороны». И ещё адмирал распорядился поставить на эти хеландии метательные машины с зажигательными копьями, обмотанными паклей и пропитанными дёгтем. Выбрасываемые метательными машинами, они поджигали, как и греческий огонь, деревянные корабли противника.

И если по какой-то причине русские лодьи прорвутся в Золотой Рог, то и на этот случай адмирал всё предусмотрел: у обоих берегов залива расположил несколько караб с косыми парусами, отнятых у арабов в давнем морском сражении. Они могут ходить против ветра, умеют в любой момент зайти русским лодьям в тыл и ударить им в спину...

Конечно, трудно командующему учесть все опасности, которые можно ожидать от русов, — в их дерзости и смелости эпарху пришлось убедиться семь лет назад, когда они выходили с честью из безвыходных, казалось бы, положений. «Сей народ отважен до безумия, храбр, силён», — отозвался о русах позднее византийский писатель Лев Диакон.

А могли ли византийские или другие историки сказать о русах, что они сентиментальны, слезливы?.. Вряд ли такое пришло бы им в головы...

Когда миновали Мисемврию, Умнай увидел на берегу (шли какое-то время в виду болгарской земли) лесной пожар; дым чёрными клубами вился к небу, было жутко смотреть, как летевшие птицы скрывались в них. Но слава богам, что на большую высоту не вздымался ещё и огонь и не опалял птицам крылья, как это происходило семь лет назад в древлянской земле. Тогда в огненном смерче исчезли не только деревья и кружившиеся над ними пернатые, но и бегавшие по лесу звери. И когда от сего страшного места отчалили на плотах, лодках и однодерёвках, когда гребцы дружно ударили лопастями весел по воде Припяти, Умнай углядел слёзы на кончиках длинных усов старейшины Ратибора, но тот, стесняясь их, потом уверял, что то были лишь брызги от гребли...

Глядя на горящую родную землю, плакал и сам Умнай, и многие древлянские мужи... Зато перед отплытием в Киев, помнится, не растерялись мальчишки, которые обеспечили всех взрослых (и себя тоже) едой, собирая в лесу опалённых огнём животных и птиц.

Вон Марко! Он и сейчас молодцом влился в ратные ряды киевлян, хотя и до этого похода славно трудился на вымолах корабельщиком.

Чёрный дым лесного пожара остался позади, и теперь Марко на головном судне наблюдал вместе с Миладом за поверхностью воды. Море, куда ни кинь взгляд, блестело на солнце мириадами ослепительных искр, и если смотреть на них, то нужно загораживать глаза ладонью, согнутой ковшиком; от берега уже удалились, и было пустынно: птицы не садились на мачты, не облетали лодьи и не кричали. Лишь нарушали тишину шорохи волн, оглаживающих борта.

Милад вскоре воскликнул:

   — Гляди, Марко, большие рыбы появились!

Марко всмотрелся и сказал вразумительно:

   — Дурья башка, это дельфины.

   — Дельфины... Слово-то какое... Аты будто знаешь?

   — Не говорил, если бы не знал... Давай спросим дядьку Лагира. Он уже ходил по морю... Он ответит.

   — Верю тебе, — серьёзно заверил Милад. — Глянь, повернулись на бок и узкими глазками смотрят в нашу сторону... Ишь, не отстают, плывут наравне с нами... Здорово это у них получается!

Дельфины плыли свободно, слегка поводя лобастыми головами и острыми кончиками носов. Если ослабевал ветер и лодьи уменьшали бег, то «большие рыбы» замедляли своё плавание; полнее надувались паруса — и возле плавников дельфинов сильнее начинала бугриться вода...

Долго-долго эта пара сопровождала лодью, но тут к Марко и Миладу подошёл Олесь и, перевалившись через борт, смачно сплюнул.

   — Чем это вы тут забавляетесь? — спросил он.

Но видно стало, как после плевка морские животные замерли на миг, перевернулись на живот, нырнули в пучину и исчезли...

   — Ну и орясина же ты, Олесь! — возмутился Милад.

   — А чего я?! Подумаешь, плюнул...

   — Дельфины дали понять, что ты оболтус... И показали спины!

   — Да и хрен с ними! Делов-то... спины!

И «орясина» Олесь снова смачно плюнул за борт и пошёл устраиваться у кормы на деревянном настиле — дремать.

Утром, как сказал Селян, должны войти в Босфорский пролив. Было смешно наблюдать, как кормчий по солнцу сверялся с курсом: выходит из носового отгороженного от всех домика, задирает кверху бородёнку (она у него стала ещё меньше), вытягивает большой и указательный пальцы левой руки и, разведя их, измеряет расстояние от солнца до черты, разделяющей небо и море; а как появятся над головой звёзды, будет так же тыкать в них своей растопыркой и что-то шептать при этом, словно колдовать.

Марко знает: благодаря этому «колдовству» все лодьи придут вовремя и в нужное место.

«Эх, мне бы ходить по морям... Пусть даже по рекам... Только не в походы военные... А купцом бы ходить, как дядя Никита», — невольно думает Марко, не зная того, что когда-то и его родной дядя, выдалбливая с отцом из вяза лодку-однодерёвку, мечтал о том же. И стал купцом: не только по рекам на купеческом судне ходит, но и по морям-океанам...

Прошла ночь. Наступил ранний рассвет. Понт окутался плотным туманом. За бортом можно было разглядеть воду, если только низко опустить голову.

Но вот впереди показалась узкая полоска синего цвета, потом сия полоска странно округлилась и воронкой ушла вдаль. Теперь лодьи начали втягиваться в неё, словно в трубу; паруса обвисли, и в дело вступили гребцы.

Гребли они тяжело, казалось, лопасти погружались не в воду, а во что-то вязкое, студенистообразное, а тут ещё показались в конце воронки шестиконечные звёзды, похожие на иудейские. С одной стороны, они как бы зазывали, с другой — пугали своим багровым цветом; пусть бы язычникам померещились, скажем, кресты, хотя огненные распятия в конце туннеля тоже немыслимо страшны...

Вскоре, раздвигая сверху сплошную пелену, потянули свежие струи воздуха и сразу поменяли картину увиденного: береговые иудейские звёзды исчезли, да и сама воронка стала превращаться в открытое пространство, которое сбоку начали пронизывать острые изгибы молний.