— Благодарствую, господин Никита Иванович, за поминок от твоей милости и прошу соизволения всех, кто потешным боем бился за острожек и за заклад твой, и пеших и конных, вином на те деньги обнести. А гривну из того рубля, десятинную часть, прошу принять тебя, отче, дабы за нас, кто в церкви к службе святой не был, ты бы молитву вознес.

— Сами грехи свои замаливайте, бражники окаянные, — сердито сказал поп. — Чо мне с гривны твоей! Хотя ладно, годи, всяк дар — от господами рука дающего не оскудевает. Давай гривну, пока не пропил.

Никита Карамышев скривился было, поглядев на Афоньку. Потом на попа глянул, на казаков, что кругом грудились.

— Ино ладно, Афонька. Твой рубль-то. Разрешаю. Но помни… Помни, Афонька… — И он пальцем погрозил. — Удалой ты казак. Но потеха потехой, а служба службой: пить помногу не велю, чтоб себя помнили. А тебе, отец, — повернулся он к попу, — я на Москве новый колокол закажу на церкву, чтоб звонче старого был и к службе божьей призывал православных. А то, вишь ты, за шумом-то мирским благовеста не слыхали. Басурмане.

Воевода повернул коня и поскакал к острожным воротам. Все двинулись за ним. Да и время было, потому как осенний короткий день загасал.