Постреляв казаков в зимовье, неведомые люди подперли дверь колом, — все ж, видать, боялись русских, выбили ворота и ушли.

Кто они были? За что побили казаков? Почему, ничего не пограбив из скарба казацкого, ни из казны соболиной, ушли. Может, только для ради огненного боя и припасов к нему промысел над казаками учинили? Худо, что пищали к воровским людям попали.

И еще одно: куда остальные пять казаков делись? Тоже, поди, побиты, только не здесь, а в тайге? Сыщется ли их след? А может, и живы они? Может, в ясырь их увели?

Не ответить на эти вопросы так сразу. Надо искать. А пока — совершить погребение мертвых.

Казаки наскоро вырыли невдалеке от зимовья три могилы. Похоронили, наскребли поверх земли, ветвей поболе навалили, чтоб зверь лесной не осквернил тела мертвых.

Пока погребали убитых казаков — стемнело. Ночевали в зимовье, прибрав спешно, что можно было. На воле было бы лучше, потому как в зимовье дух стоял тяжелый, но пришлось для опасности запереться в избенке. Караул по очереди несли.

Утром Афонька стал держать совет с Елисейкой и Костькой, как быть дальше? Возвращаться ли в Канский острожек или искать остальных пятерых казаков. Судили-рядили, все утро прикидывали и так и этак. Афонька все стоял на одном — надобно искать. А искать так: выйти к какому ни есть улусу, что первый попадется, и там вести добывать. Местные люди должны знать, где и что случилось когда.

Из всех трех казаков никто ранее не бывал в этих местах. Потому, где улусы искать, — не ведали. Ну, где как не по воде! Идти по речке выше зимовья или по ручью — обязательно какое жилье встретишь. Так растолковывал Афонька своим товарищам, когда те засомневались, как искать пропавших. На том и порешили, чтоб заутро выйти по речке вверх. А пока все, что есть в зимовье, осмотреть и прибрать, что есть еще хорошее, захватить с собой, дабы отдать сродственникам, у кого они есть, или на воеводский двор. Чтоб ничего в зимовье не оставить.

Весь день они провели в сборах, подладили лодку для долгого, быть может, пути и легли спать.

Утром, едва занялась заря, казаки поднялись и спешно погрузились в лодку.

Поднимались вверх по речке то на гребях, то на шестах.

Места были вокруг дикие. Уже до полудня солнце поднялось, а жилья нигде не было. Выходили к воде только редкие зверьи тропы. Глухое место, от людей совсем пустынное. Берега не видно. Все сплошь кусты, подступавшие к самой воде, голые еще, без листвы. А за ними — таежная чащоба. В иных местах словно по крытому переходу шли: ветки с одного берега почти на другой достигали, сплетались меж собой навесом, шатром сумеречным.

Только далеко уже за полдень приметили угожее место. Таежная чащоба здесь расступилась, и речка вырвалась на просторную елань. Виднелся песчаный бережок. На этой елани и решили остановиться.

Стали подходить к берегу. Разогнали лодку пошибче, чтоб сама на сухое место выскочила. Заскрипев днищем по песку, лодка, почитай, наполовину осушилась.

Сошли казаки, огляделись, — место для стана удобное. И для жилья долгого вполне пригодное. Лучше места в округе не сыщешь, а все одно: не видать никого. И следа нет, чтоб ранее жили.

Походили, походили малость казаки по елани и сошлись вновь к лодке: поостереглись далеко отходить.

— Слышь-ка, Афонька! А мы ей-ей зазря сюда пошли. Тут, опричь медведей и сохатых, и не бывал никто, — сказал один из казаков.

— Вестимо, что так, — подхватил другой.

— Ну а куда пойдем? — спросил Афонька.

— Назад, куда еще. К зимовью пойдем. А там… Ну, а там на Канский острожек…

— Да-а, — протянул Афонька и поскреб в затылке. — Ладно, до зимовья дойдем, но вертаться еще погодим. Будем все же какой ни есть след сыскивать.

И, не перекусив даже, казаки опять сели в лодку и пошли назад.

Назад идти было легче. Высокая вода легко и быстро несла лодку, так что почти и грести не было нужды. Но пока дошли до зимовья, которое вот-вот уже должно было за небольшим мысочком показаться, стали падать сумерки. Вот уже осталось пройти сажен сто — только мысок обогнуть — как Афонька, стоявший на носу, вдруг повернулся быстро к казакам, сидевшим в гребях, и махнул рукой.

— Тихо, вы! — шепнул он сердито на них. — Али не слышите?

Оба казака умолкли, перестали грести и, вытянув шеи, стали вслушиваться.

Со стороны зимовья доносились голоса. Явственно было, что там кто-то есть. Но кто — разобрать нельзя было.

— Может, наши? — промолвил один из казаков.

— Нет, — решительно мотнул головой Афонька. — То не наши. Давай без шума под берег гребитесь. Вон туда, в кусты самые.

Раз, раз, раз… Почти не плещущи, заработали весла в сильных руках. Под носом лодки зажурчала вода. Еще несколько раз взмахнули гребями казаки, и Афонька, пригнувшись на носу, ухватился за низкие ветки кустов. Лодка уткнулась в угористый берег.

— Сидите здесь тихо, — велел Афонька казакам. — Да пищали на бой изготовьте. А я сейчас через мысок напрямки к зимовью крадчись дойду. Сведаю, что за люди там объявились. Здесь, на пряму-то ежели, так недалеко. Слышите — колготят.

Голоса были слышны хорошо, и уже теперь можно было различить — не русские голоса.

— Ежели какое дурно учинится али опасное дело будет, я по-сохатиному три раза взреву, и вы тогда, меня не дожидаючись, отходите назад вверх по реке до того места, на котором великая сосна стоит. Помните? Еще там под самым берегом камни-валуны лежат. Помните ли?

— Ну как же, помним!

— Вот у тех камней и ждите меня до света. И не спите враз оба, а в черед. Чтоб один на карауле беспременно был. И огня не разводите. А лодку, ежели можно, за камни заведите, укройте, чтоб ни с воды, ни с берега приметно не было.

— Дык, погодь, Афонька, — вдруг зашептал Костька. — Сам ты один куды к черту в пекло попрешь? Уж давай все вместе пойдем али туды, — и он махнул в сторону зимовья, — али туды, — и он указал вверх по реке.

— Мели, мели — вместе! Нельзя вместе. Сказано — я один тайно пройду, сведаю — чо там и как. Коли не опасно, я вам сбазлаю[47], мол, сюды идите. А коли чо не так, то сохатым три раза взреву, и вы тогда ходу отсюда, как я велел. Ну все, времени боле нет. Скоро вовсе темь падет. Так чтоб мне в чащобе в сторону не сбиться.

Афонька подтянулся за ветки и ловко скакнул на берег. Затрещали две-три ветки, зашуршало малость в кустах, и смолкло все.

Затаившись в лодке под самым угорком, казаки стали ждать. Издали сквозь шум сосен пробивались голоса. Стало вовсе темно. С темью затихли и голоса у зимовья. Долго ли сидели затаившись казаки, неведомо, как вдруг оба вздрогнули, — в ночи три раза взревел сохатый и вместе с этим ревом опять всколыхнулись голоса. Кричали громко, всполошенно.

Не сказавши друг другу ни слова, Костька и Елисейка ухватились за шесты и почти под самым берегом спешно стали подниматься вверх по реке. В полной темноте дошли они до того места, на каком Афонька наказывал оставаться им. Завели лодку за камни — верно Афонька приметил: было куда ее укрыть, — и затаились там до света. И не спали оба — все слушали.

К утру они услышали — шел кто-то берегом, продирался в чащобе. Они ухватили пищали и направили их на шум. Вскорости кусты почти над самой их лодкой зашевелились, затрещали сучья и ветви, и из кустов вышел Афонька.

— Эгей, Афонька! — кликнули оба казака и опустили пищали.

Но Афонька ничего не ответил, только рукой махнул и повалился наземь. За ним выполз из кустов еще кто-то.

— Ты чо, пораненный али чо? — тревожно спросил Костька.

— Не, — отозвался хрипло Афонька. — Целый я. Идите-ка сюды быстро.

Костька с Елисейкой вброд кинулись к угору, взобрались на крутизну.

Ну чо там? Это кто?

— Полоненник мой, ясырь, — прохрипел Афонька. — Давайте его в лодку стащите. Замаялся я с ним, язви его. Почитай-ка, все на себе волок поганца-басурманина. Да рот ему ототкните, а то поди-ка задохся. Рот я ему заткнул его же малахаем, чтобы не орал. Фу-у! Как пес устал. Давай, давай! Шибче его в лодку тащите да и ходу отселя, пока не набежали на наш след. Уже опосля поведаю, чо и как там случилось.

Казаки нагнулись над полоненником, у которого руки были повязаны назад. То был совсем неведомый человек. Ни киргизин по одёже и лику, ни татарин. Таких еще не видывали.

— Да кто это? Из каких земель? — пытали они Афоньку, разматывая кушак, которым замотан был рот полоненного.

— Пес его доподлинно ведает, кто он есть. Поди-ка, из братских это людей али из мугалов[48]. Братских-то я видывал. Скорей на них смахивает.

Полоненному развязали рот, и он стал жадно и часто дышать. Руки у него были спутаны, а от пояса шла веревка, другой конец которой был примотан у Афоньки к запястью.

Человека подхватили и потащили к берегу. Он испугался, видать, помыслил, что топить его волокут. Стал рваться, биться, кричать что-то по-своему. Тогда Афонька сказал ему несколько слов по-киргизски, цыкнул на него, а казаки отвесили по тумаку. Полоненник затих, а увидевши лодку, совсем успокоился. Его усадили прямо на днище и, пригрозивши, что ежели станет что помышлять супротивное, то будет худо, стали готовиться к отправке.

Спустившись следом за казаками, Афонька забрел в реку и стал хлебать, черпая пригоршнями, воду. Потом стал плескать себе в лицо.

— Ух! Притомился я за ночь-то. Но теперь полегче стало. Будем, други, отходить от этого места.

Он взобрался в лодку, мокрый почти по грудь. Вода стекала с лица и волос на его однорядку. Казаки ухватились за шесты и дружно навалились на них, отпихивая лодку от берега.

Дорогой Афонька стал рассказывать, что в ту ночь случилось.

До зимовья, сказывал Афонька, он дошел скоро через мысок и, крадучись по-за деревьями и кустами, подобрался, почитай, к самому тыну. У зимовья были вот такие неведомые люди. Человек их было с десять, с пятнадцать. В теми разглядеть и счесть, сколь, нельзя было. Говорили они непонятно по какому, не схоже ни с татарским, ни с киргизским. Но были середь тех чужеземцев человека два или три киргизина. И с ними те неведомые люди говорили через своего, видать, толмача, вот этого мужика полоненного.