Киргизин-начальник, услыхав это, переспросил:

— Как, как ты говоришь?

— Да ты ровно и не знаешь ничо? — насмешливо спросил Афонька. — Моих два казака, свита моя посольская для чести Ишинеевой. В двух дни отсель. Занедужил один из моих казаков в пути-то, а другого я с ним оставил. Так вот за ними надобно послать и следом за мной привесть. Сможешь ли? А то мне придется за ними самому ворочаться.

Киргизин сказал, что сможет.

— Ну вот теперь и поехали.

Афонька выехал вперед. Киргизин-начальник пристроился с ним конь-о-конь. Остальные — шагах в десяти сзади.

Ехали они молча. Киргизы сзади о чем-то переговаривались, но за топотом и дальностью Афонька всего не слыхал. Только и разобрал, что поминали в разговоре русских, Ишинея, ясак и Кызыл-Яр-Туру.

За полдень подъехали к Ишинееву кочевью. В улусе народу было изрядно. Весь род свой собрал отложившийся князь. «Поди-ка ста два, а то и боле одних ратных мужиков будет», — думал Афонька, считая юрты.

Поначалу Афонька потребовал, чтоб его тот же час провели к Ишинею. Но киргизин-начальник отказал напрочь и даже слушать не стал — заткнул уши и услал толмача, сказавши напоследок, что сейчас доведет обо всем Ишинею, а уж завтра — как князь решит, вот, мол, и весь сказ.

— Ладно уж. Будь по-вашему, — не стал перечить Афонька. И так сегодня весь день сварились. А сам подумал, что так и лучше. Без свиты своей вроде и невместно к князцу являться.

Два киргизских мужика по велению Атобая — так звали того киргизина, который привел Афоньку в улус, показали Афоньке на одну из юрт и отвели его туда на отдых. В юрте никого не было. На полу кошмы настелены, накиданы подушки, овчины разные, столик низенький стоит. Киргизин потыкал пальцем на кошмы и подушки — ложись, мол, отдыхай. Ладно, отдыхать-то отдыхать, а вот пожрать-то дадите?

— Ись хочу, — сказал Афонька и ткнул себя пальцем в рот.

Те закивали — ладно, ладно. Вскоре Афоньке принесли еды и питья. Поев, Афонька вдруг схватился — поминки-то Ишинею! А ну как уволокут. Вышел из юрты, стал шуметь: где кони мои и вьюки! Хотел уж по-киргизски заговорить, да тут нашелся один по-русски разумеющий, из тех, что к Афоньке для присмотра приставлены были.

«Тоже хитры, черти, да меня не перехитришь», — помыслил Афонька и стал толковать, чего ему надобно. Вскорости вьюки и все оружие его было принесено.

На другой день Афонька проснулся рано. Вышел из юрты и чуть не упал — споткнулся. У самого входа лежал киргизин. Тот вскочил, охнув. «Стерегут, черти», — понял Афонька.

Вернувшись к юрте, он стал пытать киргизина, когда его, посла, до Ишинея допустят. Киргизин ничего не понимал, махал руками на Афоньку, загоняя его обратно в юрту.

— Но, но! Я тебе не петух, чего на меня руками машешь! Ишь ты, — и, отстранивши от себя киргизина, хотел было пойти по улусу. Но тот закричал, прибежало несколько киргизов и стали показывать, что нельзя ему от юрты отходить. На шум пришел киргизин, видать, из начальных, сказал что-то своим и, поманив Афоньку, пошел вперед.

Афонька степенно тронулся за ним, ворча и поглядывая по сторонам.

В улусе все давно проснулись. Где в очагах уже огонь развели — дымок шел над юртами, нагонял кизячный дух. Где костерки меж юрт разожгли, на таганах стоят казаны с варевом. Мекали где-то овцы, ржали кони.

Улус был богатый — скота много, людей тоже.

Бабы-киргизки, завидев Афоньку, прятались за юртами, выглядывали оттуда. Мужики же провожали его неприветливыми взглядами. А ребятишки, голопузые и босые, гуртом бежали за ним и орали на разные голоса. Бежали до тех пор за Афонькой, пока один из киргизинов не огрел нескольких камчой.

Так походил Афонька по улусу с час, а то и больше, потом повернул назад. Около юрты сидел киргизин, тот, что приставлен к нему был и умел по-русски говорить.

— Шибко ходи! Ись иди. Каймак ись, баран ись, — тараторил он.

Афонька вошел в юрту. На столике стояла еда. Пока он ел, пришел Атобай, присел, ноги калачом подвернул, стал ждать. Афонька не стал спешить, ел медленно, не торопясь. Показал Атобаю — садись, мол, и ты, раз пришел. Тот сложил руки, покланялся, подсел к Афоньке, отломил кусок лепешки, обмакнул в каймак, стал жевать. Афонька съел все, что было, чтоб не обиделись хозяева. Рыгнул для приличия. Атобай заулыбался, тоже рыгнул. Сыт, стало быть, как и Афонька, и угощением доволен. Стал руки о халат вытирать, Афонька — о кафтан.

— Скоро Ишиней ходить будем, — вдруг по-русски сказал Атобай и уставился на Афоньку: что, мол?

— Добрую весть принес ты мне, — по-киргизски ответил тогда ему Афонька и тоже посмотрел на Атобая: что, взял? Ha-ко вот, выкуси, и мы не лыком шиты, не обдуришь. Атобай изумленно захлопал глазами, но потом напустил на себя вид, что ничего, мол, тут дивного нет и что он, Атобай, и не думал впросак попадать.

Посидев еще малость, он сказал Афоньке, что идет сейчас к Ишинею, а он, Афонька, пусть сидит здесь и ждет — скоро должны приехать его казаки.

— Неуж скоро так?

— Да. Твои казаки вслед тебе шли, а наши встретили их.

И верно, не прошло и часа, как полость юрты откинулась и перед Афонькой предстали оба казака, живехонькие и целехонькие.

Афонька накинулся на них с расспросами, как да что, да не обижали ли их в пути киргизы.

— Нет, чо ты! Они нас боялись, вот те крест. Мы следом-то за тобой тронулись. Стеньке Ванькову полегчало, и мы пошли. Тихонько так. Переночевали и вновь тронулись, ну прямо по твоему следу шли. И вот о полудень видим — скачут чьи-то люди. Мы это защищали. А те ближе и чем-то белым машут, а потом шагов за сто, за полтораста от нас стали и один слез с коня и к нам пошел. Ну мы его не тронули, а он нам растолковал, что велено от тебя с имя ехать, с этими тремя. Ну мы и поехали. Все приговаривал «урус-посол», кое-как уразумел я — мол, русский посол.

— Ну, ладно, ладно, — приговаривал Афонька. — А то мне боязно за вас было.

В юрту вошел Атобай. Завтра, сказал он по-киргизски, за Афонькой и его казаками придут и с почетом к Ишинею доставят. Афонька же по-русски ему ответил, что все это ладно и хорошо, но чтоб без обману — завтра так завтра, а то ждать он долго не может, и коли Ишиней не хочет с ним, с послом, разговор весть, то он, Афонька, к вечеру завтрашнего дня с улуса съедет и повернет назад, на острог Красноярский.

С этим Атобай и ушел.

Ишиней не обманул Афоньку. Едва посол и его свита поели, как за ними пришли толмач с Атобаем и еще трое киргизинов в богатых халатах, — видать, из лучших Ишинеевых людей, — и повели к большой юрте, крытой белой кошмой с цветными узорами. Афонька ее еще даве приметил, как по улусу ходил.

Один из киргизов, длиннобородый седой старик, вышел вперед, подошел к Афоньке и через толмача передал:

— Идем к нашему князю Ишинею, — и сам пошел вперед, ковыляя на кривых ногах. Афонька — следом за ним, важно и степенно, не торопясь. Два киргизина шли по бокам и с почетом держали его под локти. Остальные шли сзади. А за Афонькой, след в след, шли его казаки. Два киргизина из простых несли поминки Ишинею. Свиток с грамотой, отпиской Ишинею, Афонька держал в руке.

Подойдя к юрте, передний киргизин откинул белую кошму.

Афонька вошел внутрь и остановился. У очага, что горел в юрте, — хоть на воле и в самой юрте и так жарынь стояла, — сидело на кошмах в подушках несколько киргизов. Кто из них Ишиней и кому речь держать, — непонятно было. Который же тут князь?

Киргизы помалкивали, на Афоньку глядели. Все они были одеты вроде бы ровно — по одежде не различишь. Не то что воевода — того среди иных сразу увидишь по кафтану богатому, по убору головному да по виду важному. И сидит он всегда в особицу. А эти… Верно, все же, вон тот, что посередине, чуток поодаль от остальных. Сидит середь подушек, скрутив по-своему ноги, локтями на подушку опершись. Невидный такой киргизин, от простых не отличишь ни по обличью, ни по одежде. Киргизин как киргизин. Не старец еще глубокий, но и из молодых уже вышел. Поди-ка, как наш Дементий Злобин по годам. Хотя нет, вроде старше…

Стоя в юрте и разглядывая Ишинея с его лучшими людьми, Афонька вдруг даже вспотел от думы — обряд-то посольский он не ведал! Как по чину посольскому потребно делать ему? Сымать ли шапку, али не надобно? Кланяться ли князю? И ежели кланяться, то каким поклоном — большим ли, малым ли? И что говорить поначалу?

Оторопь взяла Афоньку. А ну как в порушение чести посольской сотворю что? Али обратно — князца изобижу, ежели ему чести должной не воздам. Тьфу ты, нечистый дух с этим посольством, язви его, и не угадаешь, что творить-то положено.

Афонька молча, пень пнем, стоял перед Ишинеем и его улусными лучшими людьми. И те все тоже молча глядели на него. И что бы стал Афонька дале делать — неведомо, но только тут киргизин, на которого Афонька думал, что он и есть князец, заговорил:

— Садись, русский алып. И пусть твои верные слуги сядут. Ваш путь был долог до наших юрт и пастбищ. Садись, ты мой гость.

Афонька вздохнул облегченно и, сделавши шаг вперед, поклонился Ишинею малым поклоном, не снимаючи шапки с головы.

— Рад быть я гостем твоим, преславный князь Ишиней, — по-киргизски отвечал он. — Но не гостевать пришел я на сей раз к тебе, а послан я к тебе от тайши Кызыл-Яр-Туры с грамотой и словом его тайшинским.

Тут Афонька протянул Ишинею воеводскую грамоту с печатью, а из-за пазухи вынул вторую, где писано было, что он есть посол, и тоже подал князю. Ишиней дал знак, один из его людей поднялся с места, подошел к Афоньке и, приняв в обе руки грамоты, подал их Ишинею. Ишиней положил их подле себя.

— А еще кланяется тебе тайша Кызыл-Яр-Туры поминками, тебе и твоим лучшим людям, — Афонька обернулся к стоявшим позади него киргизам, и те, подбежав к Ишинею, положили около него воеводские поминки: блюдо великое медное посеребренное, а на нем друг на дружку еще несколько блюд, одно против иного все меньше. На верхнем блюде лежал мешок шелковый с каменьем-одекуем, сукна цветные — алое, синее, зеленое, опояски шелковые, уздечки наборные и иные дары. Ишиней, кинув быстрый взор на поминки, тотчас же отвел глаза в сторону. Люди же его зацокали, закачали головами. Видать, хороши были поминки, поглянулись им.