По словам самого С.С. Алексеева, «здесь есть аспект, который имеет определенное самостоятельное значение. Это – подразделение отраслей права на три главных звена: а) основополагающее звено – государственное право; б) материальные отрасли – профилирующие (гражданское, административное, уголовное право) и специальные (трудовое, семейное, земельное право и др.); в) процессуальные отрасли… Процессуальное право не есть просто форма материального права, а представляет собой форму его жизни, т. е. его осуществления». Далее этот же автор пишет: «…в юридической литературе справедливо отмечено, что своеобразие гражданского процессуального права определяется не только материальным гражданским правом, но и, не в меньшей степени, государственным правом. Очень важный теоретический вывод, несомненно, распространяющийся и на все другие процессуальные отрасли! Именно… государственное право оснащает процессуальные отрасли теми глубокими… правовыми началами, которое оно затем распространяет на сферу государственно-властной, принудительной деятельности. Таким образом, процессуальные отрасли, будучи своего рода надстройками над профилирующими отраслями, находятся в непосредственной генетической связи также с государственным правом. Видимо, этим, помимо ранее указанных причин, можно объяснить то особо существенное значение, которое имеют в процессуальных отраслях правовые принципы. В них воплощается не только специфическое правовое содержание процессуальной отрасли, но и те решающие правовые начала, которые выражают ее связь с государственным правом, и ее ценность как процессуальной формы… По-видимому, для формирования процессуальных отраслей издание кодифицированных актов играет большую роль, чем во всех других случаях» [190] .

С последним выводом С.С. Алексеева можно согласиться лишь условно, т. е. только в том смысле, что зачастую процессуальные формы более зависимы от публично-властной воли нормотворца, чем поведенческие правила материального содержания. Последние чаще (нежели процессуальные предписания) «рождаются» в ходе самого социального взаимодействия. Будучи более формализованным аспектом правового действия, процессуальные нормы в большей степени нуждаются и в писаном юридическом отображении.

Вместе с тем, сказанное все-таки весьма относительно; оно более типично именно для уровня законодательной регламентации, в то время как в рамках подзаконной и локальной регуляции многие правила не только материального, но и процессуального характера складываются в ходе самой юридической деятельности, практики. Так, например, порядок согласования проектов нормативных документов в органах исполнительной власти столичного региона зафиксирован в п. 3.2.3.2 Регламента Правительства Москвы [191] . В нем указано, что проекты статутных актов поступают на согласование заместителю мэра, курирующему законопроектную работу, только после получения положительных виз (т. е. виз о согласовании) от всех функциональных и территориальных органов – согласующих сторон. При этом проект может быть согласован этими органами с подлежащими учету замечаниями. Указания на то, что такие замечания должны быть непременно имплементированы в представляемый курирующему заместителю мэра текст акта, в Регламенте нет. Вместе с тем сложившаяся практика свидетельствует как раз в пользу необходимости такого включения.

Причем при взаимодействии блоков материального и процессуального права важно ни недооценить, ни переоценить роль как первого из них (в качестве «основного содержания»), так и второго («юридико-формализующего»). «Дело в том, что государственное принуждение – острое средство государственного воздействия, требующее осторожного применения, наличия строгих гарантий, развитых процедур использования. Для того чтобы государственное принуждение в условиях строжайшей законности было правовым, оно должно быть одухотворено развитыми процессуальными формами.» [192] .

Вместе с тем здесь же надо отметить, что если «не сопряженные» процессуальными правилами материальные нормативные установления могут остаться просто нереализованными, то отсутствующие или даже наличествующие, но ненадлежащие по своему качеству правила процессуальные способны нивелировать, в том числе, и должные материально-правовые предписания, «блокировать» их.

Иными словами – порок процессуального права может привести к «нежизнеспособности» какого-либо, в том числе и весьма значимого, относящегося к числу основных материального субъективного права лица. Так, например, в соответствии со ст. 59 Конституции РФ гражданин имеет право на осуществление воинской обязанности перед государством посредством несения альтернативной службы. Однако достаточно длительный временной период механизм реализации данного предписания в отечественном правовом порядке предусмотрен не был, в результате чего существенные личностные права оказывались нарушенными.

Таким образом, обоснованным представляется указание на то, что материальное и процессуальное право сочетаются не только в качестве содержания и формы, но также как цель и средство ее достижения. «Материальное право регулирует порядок и возможность овладения материальными и духовными благами, а процесс есть узаконенный способ принудительной реализации такой возможности» [193] . Вместе с тем суждения о сугубо принудительном характере процесса представляются нам недостоверными. Это вытекает хотя бы из возможности альтернативной подсудности, исключительной вариативности некоторых поведенческих актов участников процесса.

Представляется, что ярким примером демонстрации значения процессуальных норм, причем именно с платформы надлежащего функционирования материально-правовых положений, является следующий: «в судебной практике возникают случаи, когда лица предъявляют иски в целях получения решения, неосновательно освобождающего их от своих обязательств перед контрагентами. Подобные исковые требования представляют собой не что иное, как инсценировку судебного процесса. Как правило, в данном случае между сторонами процесса имеет место сговор. Ответчик, добиваясь прекращения своих обязательств перед третьими лицами, не являющимися участниками процесса, просит истца (являющегося подконтрольным ответчику субъектом) предъявить к нему исковые требования… Повод и основания такого «иска по сговору» могут быть совершенно надуманными и даже умышленно созданными сторонами. Например, истец может утверждать, что он выступает кредитором в якобы существующем между ним и ответчиком обязательстве, срок исполнения по которому уже наступил. Весьма распространенной также является ситуация, когда лицо предъявляет иск об исключении имущества из описи (ареста) по предварительной договоренности с ответчиком-должником в первоначальном обязательстве. Основанием такого иска являются утверждения истца о том, что спорное имущество принадлежит ему, а не ответчику. Последний признает заявленные исковые требования, «уводя» имущество из-под взыскания кредиторов… По законодательству некоторых стран лица, если… их права затрагивались решением, принятым в результате «фиктивного процесса», не были им связаны и могли в исковом порядке опровергать установленные факты… Здесь явно ощущается отсутствие в российском процессуальном праве института, сходного с английским estoppel, означающим правило доказывания, в соответствии с которым сторона не может отрицать определенные факты, которые предварительно ею же утверждались.» [194] .

Все сказанное выше приводит нас к мысли о том, что порок процессуальной нормы, с позиций должного, не может «отменять» юридико-регламентируемое правило поведения материального толка. В свою очередь, дефект нормы материальной процессуальным правовым предписанием также формализовываться не должен.

На этой основе позволим себе предположить, что материальное и процессуальное право, в обобщенном качестве, как правовые массивы с системных платформ должны рассматриваться не столько в «одноплоскостном», сколько в иерархическом ракурсе, с позиций общего (но не абсолютного) примата материальных поведенческих правил над процессуальными. Обозначенное правило необходимо ввиду того, что полное, совершенное соответствие материальных и процессуальных норм права друг другу в практическом аспекте представляется недостижимым.