Умел Кастор, как никто, укрощать диких коней. Умел Полидевк, как никто, с одного удара валить наземь любого полубога.

Бывало, взглянут близнецы друг на друга, и скажет Полидевк Кастору:

— Ты, Кастор, — утро, я — Ночь. Под тобою конь Заревой, подо мною — Черный. Не догнать твоему Заревому моего Черного. Не догнать моему Черному твоего Заревого. Таких надо бы нам добыть коней, чтобы один конь мог догнать другого коня, как бы далеко ни были они друг от друга.

— Знаю я таких коней, — сказал Кастор. — Есть такие две белые кобылицы у Левкиппа — Левкиппиды. Верно, крылья у них на ребрах: чуть приблизишься к ним, они взлетают, словно лебеди, к небу.

— Что ж, добудем их, — сказал Полидевк. — Быть Левкиппидам за Диоскурами.

Раз паслись сестры Левкиппиды белыми кобылицами на лугу. Как вдруг выскочили из засады братья Диоскуры. Не успели сестры ударить копытом, не успели сделать три заветных скачка, как настигли их ловцы коней, вскочили на них, сдавили им петлей шею — и стали Диоскуры белоконными.

Не могли Левкиппиды-кобылицы обратиться в лебедей, не могли вернуть себе и свой девичий образ под руками чудесных братьев. Только спросили ловцов:

— Кто вы, юноши?

И ответили юноши:

— Мы Диоскуры.

Тогда взмолились к ним сестры Левкиппиды:

— Мы не кобылицы крылатые, мы — девы. Отпустите нас, братья Диоскуры, и добудем мы для вас конский табун. Есть в том табуне два чудо-коня, как мы, серебряно-белые. Не простые то кони, а кони-лебеди. Когда рысью бегут — они кони о четырех ногах, а как вскачь пойдут, так уж так пойдут, что крылья у них на ходу вырастают, и уже не кони они, а лебеди, и уже не по четыре у них ноги, а по две. Только неукротимы те кони. Ни титаны, ни полубоги не могли их объездить. И неуловимы они: шеи у них из серебра: не захлестнуть их петлей. Но, увидя нас, кобылиц, кинутся они к нам с диким ржаньем и с криком лебединым. Если вправду вы Диоскуры, то поймаете тех коней и укротите. А нас отпустите в Левкиппу.

Ответили Белым Кобылицам Диоскуры:

— Слыхали мы о сестрах Левкиппидах, но видать их не видали. Поймаем неукротимых чудо-коней — отпустим вас: улетайте. Но коль догоним вас — не взыщите. Только поклянитесь нам титановой клятвой, что прежде чем ускакать от нас, примите свой девичий облик — не ускачете от нас кобылицами.

Ударили Белые Кобылицы опаловым копытом трижды об землю — так ударили, что с неба два облака сорвались в ущелье; поклялись Диоскурам Уранидами, пребывающими в глубине тартара, и понесли седоков в Мессению, к табунам и стадам Афарея-великана, брата Левкиппа.

Вольными были тогда в Мессении конские табуны и бычьи стада. Паслись они по ничьим лугам и горным склонам, а главные стойбища их — у Афарея.

От ловцов-полубогов укрывались они у братьев-великанов, от зверья сами отбивались. Почует стадо желтого хищника, станет бык против льва, и не знаешь, где бык, где лев: оба — силища! Пойдет медведь на корову: медведь корову за рога и на плечо, а корова медведя на рога — и под небо, — силища! Это что! А вот как появится лев-дракон бескрылый, тут уж дело другое. Что перед таким львом-ящером бык, будь он даже тур или зубр? Ягненок — не больше. А появится какое-нибудь медноногое, меднорогое огнедышащее бычье чудище — что перед таким быком даже из львов лев? Котенок, не больше: всех пожрет бычье чудище. Тут помощь титана-великана нужна. К нему хлынут стада морями: за его спину, к его стойбищам.

Свистнет, бывало, Афарей посвистом пастушьим, великанским, гукнет целым бором сосновым — и понесутся к нему табуны и стада мириадоголовые, только земля гудит под копытами.

Ночь. Стелются два белоконных всадника по равнинам, скользят по склонам гор, не касаясь земли, словно туман молочный пред рассветом. И не слышно ни удара копыт, ни сопенья конского. Только воздух как надвое разрезан.

Едва подскакали всадники к заповедным местам Афарея, где кони сгрудились к ночи, как возникло за табуном переливчатое певучее ржанье, словно две двойные флейты-свирели заиграли, и вслед за ржаньем — крик лебединый.

Раздался табун, дал дорогу, и выскочили на поляну два коня в белом сиянии: да кони ли это? Птица-зверь красоты земной, а не кони! По земле ли скачут, по воздуху ли?.. Так и кинулись они к белым кобылицам, к Левкиппидам. А те в сторону от них, и пошли отманивать белых чудо-коней от табунов Афарея.

Застыла в небе Луна-Селена: смотрит, не налюбуется на эту скачку-пляску лебединую. Бледны ее лунные кони перед конями Афарея.

Подпустил Кастор к себе близко одного из чудо-коней, перескочил на скаку-лете с белой кобылицы на него, и уже и Полидевк спрыгнул на летучем бегу наземь и другого коня чуть прижал к земле ладонью у холки: замерли оба коня на месте и только дрожат всем телом — так, словно паутина под лучами.

Серебрит ночь Луна-Селена.

Смотрят братья Диоскуры на пойманных коней. Что за кони! Разве конские это ноги? Не ноги, а струны. Разве конская это шея? Не шея — а лебедь. Разве конская это кожа? Не кожа, а белолунье утреннее. Залюбовались и не заметили, как исчезли белые кобылицы, Левкиппиды. Оглянулись — нет кобылиц: только стоят поодаль от них две девушки — Фойба и Гилаейра. Как увидели девушки, что Диоскуры на них смотрят, взмахнули трижды руками по воздуху, отделились от земли и уже улетают двумя белыми лебедями от Диоскуров — прямо в облака. Да какими лебедями!

Но уже и братья на конях-лебедях. Покорны им кони. Скачут кони вслед за двумя лебедями, и вырастают у коней на скаку с боков крылья. И вот уже и впрямь не простые это кони, а кони-лебеди: тоже под самые облака летят — лебедей нагоняют.

Долго ли, коротко ли длилась погоня, но не ушли девы-лебеди от коней-лебедей. Держат братья Диоскуры по белой лебеди у своей груди, и несется им Заря-Эос навстречу.

Не раз сходились старшие великаны, братья Левкипп и Афарей, и говорили меж собой о младших. Скажет Левкипп Афарею:

— У тебя, Афарей, сыновья Афариды, у меня — дочери Левкиппиды. Вот бы быть Левкиппидам за Афаридами. Вот бы быть лебединым девам за титанами.

И ответит Афарей Левкиппу:

— Быть так. Все глаза просмотрел Линкей: смотрит не насмотрится на сестер Левкиппид, хотя все насквозь видит. Пора.

Не молчали и сами Афариды, Линкей и Идас.

Говорит поутру Линкей Идасу:

— Видел я душу и тело Гилаейры. Душа у нее — как тело, и тело у нее — как душа. Вся насквозь светится Гилаейра. Нет на свете девы светлее ее. Вот бы мне добыть Гилаейру в жены!

Говорит он ввечеру Идасу:

— Видел я тело и душу Фойбы. Тело у нее — как душа, и душа у нее — как тело. Вся насквозь из знойного золота Фойба. Нет на свете девы солнечнее ее. Вот бы мне добыть в жены Фойбу! Не отделить их друг от друга, как не отделить свет солнца от его золота. Вот бы взять нам их обоих в жены!

Молчит Идас.

И снова говорит Линкей:

— Одна из них — как желток золотой, другая — как белок опаловый. А яйцо-то одно. Не отделить в нем желтка от белка, если не разбить яйцо. То-то обе они родились разом из одного серебряного яйца. Не могу я взять Гилаейру, не взяв Фойбу. Не могу взять Фойбу, не взяв Гилаейру. Вот бы взять нам их обоих в жены!

Молчит Идас. Только смотрит в сторону далекого ущелья, куда вход прикрыт водопадом, и каким водопадом! Весь он в радугах, словно не водопад свергается, а хламида титаниды Ириды.

И скажет наконец Идас:

— Возьми любую из Левкиппид. Где будет одна, там будет и другая.

— Кого же из двух? — спросит Линкей.

— Возьми Гилаейру.

— А как же Гилаейра?

И тогда засмеется огромно-неистовый Идас — так засмеется, что все нимфы и сатиры в горах услышат тот смех и тоже начнут смеяться. И долго будет звучать их несмолкаемый смех по стране титанов и полубогов, пока не донесется тот смех до самих богов Олимпа.