Провожая меня, Софья Андреевна сказала мне: «Какие у вас прекрасные духи, скажите их название». Я ответил, что это единственный идеал, которому я никогда не изменяю — духи называются «Идеал» фабрики Houbigand. На прощание Владимир Григорьевич мне предложил отдать в полную мою собственность неизданное произведение Льва Николаевича «От ней все качества», но я, озабоченный мыслью поставить под открытым небом в Москве пьесу Ибсена «Бранд», поблагодарил его, но пока отказался от нее.

Приехав в Москву в этот же вечер, я пошел в сад «Аквариум» и там встретился с моим старым товарищем Молдавцевым, который в это время сделался едва не богачом, наживши в одном из азартных карточных клубов большие деньги как заведующий этого выгодного предприятия. Узнав от меня, что Лев Николаевич Толстой отдавал мне в полную собственность свою неизданную пьесу, а я от нее отказался и занимаюсь таким «пустяшным» и разорительным делом, как бесплатные спектакли, он разозлился и стал ругать меня: «Да я с этой монопольной пьесой сделаю тебя в один сезон богачом и даже театр твоего имени выстрою». Я на это только посмеялся, думая о своем бесплатном «Бранде».

Попытке моей постановки «Бранда» препятствовала тогдашняя администрация, во главе с губернатором и обер-полицмейстером. Они утверждали, что это дело революционное, и слышать о постановке не хотели. Я встретился в Москве с приятелем актером и пожаловался ему: «Вот и деньги есть, а задуманное прекрасное дело создать не удается». Он меня очень обрадовал, сказав: «Погоди, я постараюсь наладить твое дело, у меня дядя помощник полицмейстера, большая шишка, и он может помочь тебе устроить этот спектакль; вечером я дам тебе ответ». Я с нетерпением ждал его весь день; вечером он действительно пришел и сказал мне: «Дядя сделает это для тебя, но предупреждает, что это будет тебе стоить не менее десяти тысяч, чтобы удовлетворить взятками всю администрацию». Я дал свое согласие, а Татьяна Павлова уже раньше из моих разговоров поняла, что все заработанные в Сибири деньги я готов истратить, только бы свою мечту превратить в действительность, и, испугавшись, предупредила свою екатеринославскую семью, вызвав на спасенье моих денег отца, мать и братьев. Через день я случайно, в ее отсутствие, прочел такую телеграмму от ее родителей: «Выезжаем немедленно, приготовьте три номера в вашей гостинице». Эта отвратительная телеграмма окончательно утвердила меня в давно зревшей у меня мысли стать снова свободным и одиноким, и я решил уехать от Павловой, бежать куда-нибудь без оглядки, и сейчас же, ничего не взяв из своего номера, отправился к своим друзьям голицынским крестьянам, которые меня ценили и любили как «Федьку Слезкина», веселого и добродушного. Приехав к  ним, я устроил заседание, в котором обещал поддерживать их бесплатные спектакли до моего личного приезда к ним и прислать с полномочиями своего человека, который в то же время для них будет учителем и постановщиком. Они с радостью на это согласились и всей компанией проводили меня на вокзал, так как я уезжал в соседнее село Одинцово, к моему бывшему сожителю по номеру в Нижнем Новгороде, Ивану Плотникову, служившему там суфлером и бросившему меня в Нижнем, как я уже рассказывал выше, не заплатив своей половины по общему счету и оставив меня на растерзание хозяину. Этот Плотников скопил деньжонки и купил себе в Одинцове дачу-избенку. Я к нему теперь и приехал по дороге из Голицына, чтобы не возвращаться назад в Москву, и со станции послал в Москву телеграмму, прося приехать в Одинцово казначея нашей труппы Хмельницкого, администратора Орлова и моего любимого сатирика, талантливого и остроумного Л. О. Шильдкрета.

С труппой я никогда не заключал контрактов, верили мы друг другу на слово, и на этот раз я просил Хмельницкого уплатить всей труппе за два месяца вперед неустойку. Все трое вместе приехали ко мне в Одинцово и привезли из гостиницы «Левада» все мои вещи. Рассчитавшись по составленной сметной записке, я отдал для раздачи всем покидаемым мною актерам деньги, а также Павловой под расписку послал две тысячи рублей, доверив отдать ей эти деньги Л. О. Шильдкрету. Я один отправился, сам не зная куда, «вперед», как всегда, а покуда на Смоленск.

Приехав в Смоленск, я остановился в захудалой и заброшенной гостинице, чтобы избежать встреч с знакомыми. В гостинице я по документам прописался Орловым. Татьяна, как после я узнал, часть оставленных ей мною денег истратила на розыски меня по всем городам и весям[159]. Неделю отдохнув от всего пережитого, я зажил холостой жизнью. Орлов уехал продавать мои гастроли, я, не выходя из дома, читал, накупив много интересных книг. Выписанный мною Шильдкрет был большим кулинаром. Он приобрел посуду и необходимые принадлежности для готовки обедов и ужинов и изощрялся в искусстве кормить нас как можно вкуснее. Дней через пять выехал я на гастроли в Гомеле[160].

Держал летний театр тот же самый антрепренер Писарев, у которого я гастролировал и в Евпатории. Время течет незаметно: репетиции, спектакли; в свободные дни наш богатый антрепренер, помещик, любивший сам покушать и угостить, часто устраивал всей труппе пикники с оркестром музыки, и мы на вольном воздухе весело проводили время, наслаждаясь катанием на лодках и купанием. В своем одиночестве я чувствовал себя превосходно. Жил в номере всегда один, и ко мне никто, — я поставил такое условие, — приходить не мог без моего разрешения. Настроение мое, как всегда, было очень переменчивым: то вдруг грызет тоска мучения от невыполненных планов, от несбывшихся мечтаний, то вдруг вспомнив, что «все приходит вовремя для того, кто умеет ждать», — это моя собственная, вставленная в роль Гамлета фраза, — я успокаивался и шел к друзьям, весь загораясь и заражая их своими неистощимыми разговорами.

В Витебске держал антрепризу В. Н. Викторов, чудеснейший человек и честнейший предприниматель. Меня он знал и любил чуть не с детских лет, когда я еще служил в театре Корша. В Витебске меня также прекрасно встретили, и началась опять кипучая, живая и плодотворная работа. Там, помню, был очень удачный спектакль «Привидений» Ибсена[161]. Мать Альвинг играла очень хорошая артистка — Марья Андреевна Лаврецкая-Черкасова, которая в начале моего служения на сцене была женой известного режиссера Георгия Михайловича Черкасова. Марья Андреевна обратила на меня, тогда начинающего маленького актера, большое внимание и настояла, чтобы Г. М. Черкасов поехал посмотреть меня, играл я тогда в театре Любова, в Ростове-на-Дону[162]

.. А в Большом Ростовском театре Асмолова Черкасов держал прекрасную оперу, у него служил тенор Ряднов и начинал свою карьеру Секар-Рожанский. От Викторова я получил приглашение приехать в Саратов, где он снял театр на вторую половину лета. Я, конечно, с радостью принял приглашение, а пока вернулся в Москву и остановился в «Леваде».

Через несколько дней ко мне опять приехал В. Г. Чертков и упросил поехать в его имение, близ Тулы, сказав, что в это время к нему приедет гостить и Лев Николаевич Толстой.

Вечером я приехал в имение Черткова[163] и застал уже там Льва Николаевича, его друга Николая Николаевича Страхова[164] и доктора Маковицкого, там же был сын Сергеенко и секретарь Толстого Булгаков. Чертков имел постоянно в своем распоряжении англичанина-фотографа, привезенного им с собой из Лондона, и пользовался каждым случаем, чтобы снять Л. Н. Снимков делалось множество. В этот раз меня тоже заставили сняться в общей группе. Толстой сидел на большой садовой скамье, в позе чтеца; его слушателями были сидевшая рядом с левой стороны Анна Константиновна Черткова и с правой — Николай Николаевич Страхов, а молодой Сергеенко, доктор Маковицкий и Булгаков стояли, как и садовник, повар, дворник и кучера. Меня посадили рядом с женой Черткова, я сидел и курил свою папиросу. Курил я теперь только «свои» папиросы. Дело в том, что в Киеве за год перед тем, во время моей постановки «Бранда», табачная фирма братьев Коган поднесла мне целый ящик прекрасных с длинными мундштуками папирос; на каждом мундштуке было золотыми буквами напечатано мое факсимиле: «Павел Орленев». С тех пор до самого закрытия этой фирмы я выписывал ежемесячно по три тысячи «своих» папирос, потому что курил я всегда так, что, по возможности, не выпускал папиросу изо рта, закуривая одну от другой.