Как только Никифор Фока приехал с Востока, тут же пришло известие, что арабы опять отвоевали Антиохию. Беспокойство царя усилилось ещё больше. К тому же начали доходить слухи, что киевский князь, угнав печенегов в глубину степей, вновь высадился на берегах Дуная.

Подозрительность в василевсе переходила в манию. Царь стал опасаться почти всех окружающих и через одного пробовал проверять другого: отныне во дворце все друг за другом шпионили, все друг на друга доносили. И так как он не мог знать, на кого же можно положиться, то стал вовсе избегать общения с людьми, появляться в городе, в цирке. Константинополь казался ему теперь населённым одними изменниками, всегда готовыми его убить, отравить или предать в руки иноземцев. Поэтому он решил наглухо отгородиться от столицы и задумал окружить царский дворец высокой непроницаемой стеной, которая была бы недоступна ни для внутренних, ни для внешних врагов.

Из-за дорогостоящей постройки обрушились на жителей города новые налоги. Никифор сам лично следил за работами и торопил зодчих. Тогда множество каменотёсов, каменщиков, плотников и других ремесленников со всей страны было согнано в столицу, и весь народ уже знал, что царь строит стену, которая растянется от Золотого Рога до Мраморного моря и закроет собою весь холм, занятый царским дворцом.

Много еды потребовалось работающим, огромные затраты были на одежду, обувь и инструмент, а ещё больше пошло в карман надсмотрщикам и распорядителям, жадным, бессовестным и неумолимо жестоким. Царь денег не жалел, лишь бы стена была выше и неприступнее.

И внутри этой стены была в свою очередь воздвигнута настоящая крепость-дворец. В этой крепости завели множество складов для провианта и утвари. На стенах дворца стояли грозные боевые машины. Посредством этих машин на далёкое расстояние можно было бросать снаряды, начинённые знаменитым и страшным «греческим огнём».

Шёпотом передавали жители друг другу на ухо:

- Василевс теперь собирается воевать уже со своей столицей. Никто не смел показывать ему вида неудовольствия или недоумения по случаю этих сооружений и совершенно непереносимых для народа трат.

Теперь редко кто видел василевса в лицо даже из приближенных. Ночи он проводил в молитве и в чтении священных книг или в душеспасительных беседах с юродивыми, монахами или «святыми». Делился он всеми своими тайными помыслами и огорчительными опасениями только с двумя людьми, которых считал абсолютно преданными: с братом Львом, охраняющим дворец, и паракимоненом Василием, который держал в руках бразды всего управления страной.

Город был полон зловещих слухов, причём самых невероятных. Одни говорили, что царь собирается принять схиму и уйти в монастырь, другие утверждали, что царь хочет заточить в монастырь и царицу, третьи утверждали, что в Священных палатах зреет заговор. Находились и такие, которые передавали на ухо, что царь давно убит, поэтому его и не видно нигде, и вот-вот надо ждать провозглашения на царство нового василевса.

После одного тревожного случая Никифор перестал даже посещать храм святой Софии, в котором он до того не пропускал ни одной службы. Случай был такой. Однажды во время праздничного шествия, когда Никифор ехал по улицам города, окружённый многочисленной вооружённой стражей и тайными телохранителями, один монах бросил с балкона к его ногам записку и скрылся. Вот что прочитал Никифор в записке:

«О, неземной владыка! Хотя я и ничтожный червь - смиренный инок, но, клянусь моим господом и божьей матерью: промыслом Всевышнего мне открыто, что ты умрёшь в течение третьего месяца, имеющего наступить после грядущего сентября».

Записка потрясла его и лишила сна. И хотя он имел ясный ум и богатый жизненный опыт, чтобы понять, какие вздорные записки присылают правителям подданные и это была не первая записка в подобном роде, которой его пугали, но теперь сама мысль, что в народе ходят слухи о его смерти невозможно, ждут её, одна эта мысль казалась ему ужасной.

Совершенно истерзанный, он решил для успокоения использовать самые верные средства - утешения своего учёного духовника, который был эрудитом в богословии, досконально знал отцов церкви и умел утихомиривать душу василевса.

- Благослови, отче, - сказал царь, встречая духовника, дряхлого аскета-монаха в ветхом рубище.

- Время позднее, а я не сплю. Душа страждет.

- Свят, свят, свят, - произнёс духовник.

Он благословил царя и сел рядом на кровать из неструганных досок.

- Скажи, отче, может ли смертный проведать мою судьбу?

Духовник пугливо глянул ему в истомлённое лицо, на котором застыли капли холодного пота. Василевс от него ничего не скрывал, ибо, как истый христианин, считал исповедь величайшим из таинств.

- Только дух святой имеет все божеские свойства и действия: всевидение, всемогущество, вечность, совершение чудес, - произнёс монах. - Человек же всяк смертен, греховен…

Духовник увёртывался.

- Но ведь сам же ты, отче, мне говорил о благодати, что она изливается на человека как дар божий, который дарует святым людям Всевышну). Ведь падает и на смертных нисхождение святого духа.

Духовник завозился на неструганных досках царской постели, и вериги на нём еле слышно погромыхали под потёртой рясой.

Царь повторил терпеливо, внятно:

- Ведь происходит же и на смертных нисхождение святого духа. И как же это может быть?

Духовник молчал. Он чувствовал всю глубину скорби самодержца и первый раз убедился в своём бессилии убедить царя.

- Как происходит нисхождение святого духа? - прошептал он сам себе неуверенно. - Это по мнению отцов и учителей церкви непостижимо для ограниченного ума людей. Учение о святом духе определённо и ясно раскрыто в Новом Завете и в писаниях святых апостолов, а толкование его содержится в творениях отцов церкви - Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, Григория Нисского.

Царь выпрямился:

- Я это и сам знаю, отче. Вот почитай…

Он подал монаху записку и стал следить за его лицом. Но лицо монаха ничего не выражало, кроме обычной застывшей маски кротости. Духовник вернул записку царю и сказал:

- Пустая интрига. Ты лучше помолись, сын мой во Христе.

- Молюсь ежечасно, отче… Каюсь… Клятвопреступник я… и душегубец…

Царь произнёс надтреснутым страдальческим голосом. Губы его дрожали.

- Геенны страшусь, отче. А также…

Монах остановил его слабым жестом:

- Наклонность ко злу, зло мира, болезни, слезы, смерти - неистребимы. Первородный грех не может быть смыт самим человеком. Но зато им, первородным грехом, обосновывается необходимость искупления. Чтобы освободить нас от греха, Христос пожертвовал своею жизнью, пролил кровь свою. Иногда лишь власть сатаны прорывается, ибо он на свободе, не свергнут в бездну… Он мутит…

- Мутит, отче, я знаю, я чую. Он и во сне ко мне является… Окаянный… Избави, отче…

Царь дрожал мелкой дрожью.

Духовник взял его голову, положил себе на грудь:

- Помнишь разбойника на кресте, верой и раскаянием заслужившего спасение…

Монах поцеловал его и пошёл к двери. Царь ловил его руку и припадал к ней на ходу…

- Храни тебя бог, отче… - лепетал царь.

Горели свечи, потрескивая, мигали лампадки, и свет проходил волнами по хмурым лицам небожителей. Никифор, настроенный благочестиво, прочитал про себя любимый псалом Давида, попирающий врагов:

- Избави меня от врагов моих, Боже мой! Защити меня от восстающих на меня… Вот они подстерегают душу мою, вот изрыгают хулу… Расточи их во гневе, расточи! Пусть бродят как псы, чтобы найти пищу и несытые проводят ночи. А я буду воспевать силу Твою и с раннего утра провозглашать милость Твою, ибо ты был мне защитою в день бедствия моего…

Но и тут успокоения не наступало. Обессиленный борьбой с самим собой, он был покорен злобой. - «Пустая интрига…» - шевельнулось в мозгу. - А коли интрига, так по земному и расправа… Он позвал своих любимцев: паракимонена Василия и брата Льва Фоку, куропалата, и приказал им отыскать бросившего записку.