спроса, их никто не ищет, не ждёт, не заказывает; они размножа-ются самосевом, как чертополох, и важно величают себя большими государственными или политическими деятелями.

Человечество в целом не становится со временем лучше или

хуже. Люди были всегда такими, как есть, какими их сотворил

Господь, поэтому живут и действуют по законам, отвечающим

их натуральной природе. Из этого, прежде всего, следует, что

цивилизация, несмотря ни на какие сумасбродства бесконечных вождей, реформаторов и прочих государственных деятелей, упрямо продвигается к месту своего назначения.

Хорошо, когда выдающийся общественный муж в меру придурковат и не очень настойчив, – тогда дело обходится кукуру-зой, иконостасом из подмётных наград, перестройкой. А когда

возникают личности масштабов Адольфа Гитлера или товарища

Сталина, с огромным умом, амбициями, волей, да ещё с темпе-раментом каких-нибудь кавказских кондиций, тогда держись, ну

просто хоть святых заноси, тогда неминуема перековка людей, со всеми тяжкими, ведь дело это горячее. Такие экземпляры

опасны своей последовательностью; они знают, что, не изменив, не переиначив природу людей, ничего в этом мире изменить невозможно. Но ведь не то что переделать, а и волосы на голове

все сочтены, как утверждает Священное писание.

Есть в биографии Иосифа Сталина одна общеизвестная, но

по-настоящему недооцененная, непрочитанная страничка. Я

имею в виду годы его семинарской учёбы. Это только простакам

чудится, что между священниками и большевиками нет ничего

общего, будто они огонь и вода. На самом деле, между ними

существует железная связь, прочная, принципиальная. Священники, так же как и большевики, знают ответы на все вопросы. У

этих людей не бывает сомнений, им известно всё, по любому поводу, на любой случай земной, загробной и какой угодно жизни.

Не стоит заблуждаться, будто священниками становятся

280

симпатичные парни, которые сильно, до невтерпёж, поверили

в Бога. Батюшками, как правило, становятся интересные ребята, которые умеют картинно изображать веру в Иисуса Христа. Ничего удивительного, бывают люди, которые, любуясь собой, умеют достоверно изображать страуса, пингвина и даже цыплёнка

табака. Я никогда не понимал, для чего человеку, действительно

верящему в Бога, кликушествовать об этом на весь белый свет.

Настоящая вера – это настолько сокровенное сердечное пережи-вание, что публичное высказывание о нём только подтверждает

пророческое предостережение: «Слово изреченное есть ложь».

Вообще в жизни людей бывает много чего, что предполагает интимность. Например, если человек начинает публично, то

бишь профессионально, заниматься любовью, то это занятие

приобретает несколько иное наименование. Не случайно дома, в которых рекомендовано открыто заниматься любовью, назы-ваются публичными. Невозможно профессионально любить

родную мать, свою Родину. Невозможно представить, чтобы

выражение этих благородных чувств сделалось ежедневным публичным вашим занятием, конечно если судьбина не вознесла

вас в секретари обкома комсомола. Уверен, что и вера, и любовь

к Богу – это настолько интимная субстанция, что при переходе в

профессиональную деятельность она должна называться всё-та-ки немного иначе. Не возьмусь судить как, это обязаны сделать

сами фигуранты подобных деликатных занятий.

Для того чтобы перекинуться от священника к коммунисту, не требуется больших усилий; достаточно только чуть-чуть, самую малость подправить на перископе резкость, и ты узришь, зачаруешься дивной картинкой буколического счастья. Универ-сального, всеобъемлющего, всеобщего счастья, в теоретическом

воплощении сегодня и в практическом решении совсем скоро, в

прекрасном светлом будущем. При этом всегда хочется масштабов, большого поля деятельности. В полном соответствии с ша-риковским правилом: «Чтобы все». Разве завернёшь в какой-нибудь Грузии настоящий голодомор, с хорошим результативным

выхлопом, где народу всего миллионишко, так, паршивенький

281

голодоморчик. Ты подавай Поволжье, ты предоставь украинский чернозём – вот тогда пригубишь, отведаешь семинарской

заквасочки.

Страна устала от Сталина – это было ясно по тому, как скоро

забыла о нём. Буквально на следующий день после грандиозного прощания закипела новая жизнь. Уход отца народов удивительно органично совпал с пробуждением природы. Не припомню другой такой дружной, оглушительно животворной весны на

Донбассе. Солнце куражилось, всё ликовало кругом. Люди, птицы, любая живая истота неожиданно обнаружили на себе Божие

попечение. Ведь до этого даже зайцам и мухам казалось, что они

пребывают в послушании у кремлёвского горца.

Но не только восторг, ведь и явная растерянность царила в

стране. Одним чуялось время надежд, другими овладело бес-покойство возможных разоблачений. А ну как возьмутся ворошить: кто в кого стрелял, кто на кого стучал, предавал, подли-чал? А то вдруг примутся пуще прежнего стучать, стрелять и

подличать. Поди разберись в одночасье. Ясно, что кругом одна

сволочь недобитая, после такого небывалого светопреставления

почти все – потенциальные враги народа, только знать бы, кто

в первую, а кто во вторую голову. И главное дело, что теперь

вернее – на кого, кому стучать, самому стрелять или незаметно

подносить патроны?

Как всегда случается в мутное безвременье, на высоких подмостках закружилась мышиная возня. Стали выдвигаться ско-роспелые вожди-однодневки – некоторым образом Булганины

и Маленковы. Щелкопёры, им ещё невдомёк, что суетливым

нищим мало подают. Или, как говаривала одна шикарная дама, проводя инструктаж перед вечерним выходом своих девочек, –

главное, не суетитесь под клиентом. Потому что уже затаился, приготовился к решающему выходу настоящий маэстро. Лысый, пучеглазый, как сатана из мельничного омута, такой же вертля-вый и вездесущий, готовый немедленно броситься в любую мер-зопакостную авантюру.

Но это там, в столице. А на местах новые веяния были замет-282

ны по всякого рода административным перетасовкам. Так, наш

Краснолучский угольный комбинат для чего-то переименовали в

«Ленинуголь», как будто Вальдемар Ильич был самым шустрым

шахтёрским забойщиком, и переместили в областной центр, по

тем временам, дай бог памяти, наверное, в Ворошиловград. Потому что вскоре будет несколько раз то Луганск, то Ворошиловград. В зависимости от того, сукой был Клим Ефремович Ворошилов или доблестным красным конником. В действительности

он был и тем и другим, единовременно, нераздельно, в полном

соответствии с кремлёвским уставом для торжественного стояния на мавзолейном подиуме.

В первую очередь на новое место жительства перемещался

комбинатовский кабинетный арсенал. Источающие стойкий запах сорокоградусной водочки, суетливые рабочие вытаскивали

и укладывали на грузовики тяжёлые двухтумбовые столы, за-стеклённые книжные шкафы, телефоны, гроссбухи и прочую

канцелярскую утварь. Доверху заставленные машины запускали

двигатели и мчались по шоссейной дороге в волнующую меня

даль. Я всё время старательно пытался вообразить большой, по

рассказам отца, город и красивый многоэтажный наш будущий

дом. Не все, конечно, сотрудники комбината были переведены

в областной центр, да ещё с предоставлением казённой кварти-ры. Папа, не исключаю, изловчился дать кому следует в лапу, и

Родина выделила ему прекрасную новую квартиру на Красной

площади, в лучшей части города.

Я непоколебимо уверен, что отец мой был очень полезным, по-настоящему ценным работником. Его отличала необыкно-венная организованность, он никогда ничего не делал в своей

жизни на авось. Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь англичанин

или немец мог бы соперничать с моим родителем в аккуратно-сти, трудолюбии и обязательности. У папы не было высшего

образования, к тому же он не был коммунистом, и даже в этой, по советским меркам, абсолютно безнадежной ситуации он умудрился продвинуться по служебной лестнице до весьма солид-ных чинов, до уровня руководителя областного масштаба. Пре-283

красно помню уговоры сослуживцев на предмет плюнуть на всё

и положить в нагрудный карман заветный партийный билет, от-крывающий перспективу дальнейшего роста. Но для моего отца

плюнуть на всё означало, прежде всего, плюнуть на себя самого, а это было недопустимо ни при каких обстоятельствах.

Вот так и оказался я в мае пятьдесят третьего года в роскошной четырёхкомнатной квартире на пятом этаже архитектурного

сталинского дива. После краснолучских шахтёрских пристанищ

в новых апартаментах возникало ощущение стадиона. Недося-гаемых высот потолки, гостиная в тридцать квадратных метров, огромная прихожая, необъятная кухня, удобства, кладовые – всё

для житейского благополучия, в самом лучшем виде, было ском-поновано в нашем новоявленном царстве. О чём говорить, если

даже люстры, самые настоящие, бронзовые с хрусталём, были

предусмотрительно развешены и подключены строителями в каждой жилой комнате. Балконами и окнами квартира выходила

на обе стороны украшенного карнизами и лепными консолями

здания.

На первых порах мы были просто не в состоянии заполнить

квартиру площадью в сто квадратных метров. В одной из комнат, с выходом на малый балкон, устраивали на зиму хранилище

для антоновских яблок, капусты и мешков с пахнущим чернозё-мом картофелем. Хотя, конечно, во дворе имелся капитальный

коллективный погреб, для размещения бочек с солениями и за-литых сургучом бутылей с томатным морсом – тогда ещё не освоили умение закатывать крышками консервацию.