Оставив Кашлык, Кучум первую зиму провел скрытно под Абалаком, выставив посты на всех дорогах, чтоб вовремя узнать о приближении русских. Но те, обрадованные первой победой, укрылись в городке и не рисковали совершать дальние переходы. Вернувшийся из набега царевич Алей тяжело заболел незнакомой прежде болезнью и встал на ноги лишь к весне, изможденный и обессиленный.

Кучум думал, что русские, дождавшись вскрытия рек, вернутся обратно. Но лазутчики донесли, что весной большой отряд ушел из городка вниз по Иртышу, а остальные и не думают покидать ханский холм. Из-за стен доносился перестук топоров, по углам появились добротно срубленные из сырого леса башни, укрепили ворота. В Кашлык украдкой пробирались окрестные князья, везли им продовольствие. Так прошло лето.

По первому снегу в лагерь к Кучуму прискакал дозорный и, захлебываясь, скороговоркой выпалил, что к русским подошла подмога числом до трех сотен при ружьях. Вот тогда-то хан окончательно понял, что по своей воле с его земли русские воины уходить не собираются, и созвал большой совет, пригласив и племянника.

Мухамед-Кул не виделся с Алеем после его последнего посещения и плохо представлял, как поведет себя при встрече с ним. Но совместная беда объединяет людей, вынуждает забывать обиды. К тому же после похода на русские города Алей должен был на многие вещи смотреть иначе. Да и не время сейчас ссориться, когда враги заняли столицу ханства.

Кучум приветливо встретил племянника, похлопал по плечу, поинтересовался здоровьем.

— Не бойся, хан, саблю держать могу, а все остальное — пустяки, — отшутился тот и взглядом встретился с Алеем, что стоял позади отца вместе с младшими братьями. Он похудел и осунулся, но от этого выглядел гораздо мужественнее, заострившиеся черты лица стали более жесткими, на лбу появились упрямые складки. Рядом с ним стоял, глядя в сторону, Карача-бек, что насторожило Мухамед-Кулу, но, не показав и вида, он по очереди поздоровался с Алеем и другими братьями.

— Вот мы и снова вместе, — примирительно заговорил Кучум, — пришло время для решительных действий. У нас есть еще сила, чтоб изгнать русских, сделать так, чтоб земля горела под ногами у них.

Мухамед-Кул с удивлением смотрел на подряхлевшего хана, дрожащий, чуть надтреснутый голос которого говорил не столько о возрасте, сколько о растерянности и беспомощности его. Он уже не приказывал, а скорее просил собравшихся о единстве. Ни одним словом не обмолвился, что он хан этой земли. Нет, скорее он призывал кого-то из молодых ханов на борьбу с русскими Но никто из сыновей не предложил какого-либо плана действия против русских. Молчал и Мухамед-Кул. Может, потому и стал говорить вслед за ханом Карача-бек, скользнув взглядом из-под полуопущенных век по собравшимся.

— Хан верно сказал: время ссор и обид прошло. Нам больше не на кого надеяться, кроме как на себя. Царевич Алей полон сил и имеет опыт как следует сражаться против русских. Думаю, что он и должен командовать нашими сотнями…

— О каких сотнях ты говоришь, визирь, — грубо перебил его Алей, — у нас слишком мало людей, чтоб класть их под русскими пулями. Для взятия Кашлыка нужно не меньше пяти, а то и семи сотен. Где их найти? Остяцкие и вогульские князья отвернулись от нас.

— Дело не только в них, — покачал головой Кучум. — Многие из князей сказались больными и не приехали по моему приглашению. Почему люди так быстро забывают о добре?

— На них наших сил хватит, — зловеще проговорил Ишим.

— Отец, в самом деле, — порывисто предложил Алтанай, — позволь нам с братом проехать по их улусам и высечь плетьми каждого, кто скажется хворым.

— Не надо спешить, сынок, — мягко остановил его Кучум, и Мухамед-Кулу показалось, что хана подменили. Не тот человек находился перед ним. Разве может этот старик, что позволяет перебивать юнцам старших, справиться с казаками? Разве не должен он именно сейчас перед всеми признаться в своей слабости и сложить с себя власть? Мухамед-Кулу хотелось крикнуть об этом вслух, но он опять сдержался, хорошо понимая, что окажется в меньшинстве.

— Ишим прав, — поддержал его старший брат, — давно пора взять по заложнику у каждого из князей и безжалостно казнить нескольких для острастки. Это заставит их поумнеть.

— Что скажет мой племянник? — хан повернулся к Мухамед-Кулу. — Ты храбро дрался с русскими и нам бы хотелось услышать твое мнение.

— Мне трудно говорить, когда не знаешь, что случится завтра. Зачем меня позвали на совет? Узнать о том, что нужно драться? Я это сделал одним из первых и едва не лишился жизни, в то время как другие улепетывали, как трусливые зайцы.

— Но, но! Не забывайся, с кем говоришь, — подпрыгнул на месте Алтанай. — Мы так же сражались, пока на нас не напали сзади.

— Что же помешало тебе сражаться дальше? Вы говорите о князьях, которые не желают защищать вас. А почему они должны это делать? Кто обложил их ясаком? Кто брал воинов у них? Чьи наложницы в ваших гаремах? Радуйтесь, что они пока не выступили против вас! Я бы на их месте так и поступил…

— Замолчи!!! — яростно завизжал Алей, хватаясь за кинжал. — Еще слово и я перережу твою поганую глотку!

— Почему же… Пусть говорит, — мягко удержал царевича за руку Карача-бек, — очень даже интересно. Теперь хоть знать будем, откуда беды ждать.

— Раньше надо было думать, — Мухамед-Кул не собирался смягчать смысл сказанного и продолжал выплескивать из себя горечь, скопившуюся в нем за последние годы после удаления из Кашлыка, — а теперь, когда вас вышвырнули, словно слепых щенков из логова, вы спохватились. Никто не пожелает проливать свою кровь, чтоб потом опять платить ясак и ждать ласкового слова почтенного хана. Никто не пойдет за вами! Никто! Слышите?! У меня столько же прав на ханство и объявляю вам, что сам соберу князей под свою руку, изгоню русских и буду править без ваших указок. Запомните мои слова!

— Хорошо ли ты подумал, племянник? — вкрадчиво спросил Кучум, и в его голосе вновь зазвучала былая сила и угроза. — Никто еще не придумал, как можно прожить и править государством, если не собирать ясак со своих подданных. И тебе не избежать этого, даже если князья поверят и пойдут за тобой…

— Сам разберусь, — уже на ходу бросил Мухамед-Кул, — а сейчас я еду к своим друзьям и завтра у меня будет воинов в два раза больше, чем у вас. Прощайте…

Когда Мухамед-Кул беспрепятственно покинул лагерь, то все долгое время сидели молча. Кучум, ни на кого не глядя, заговорил приглушенно:

— Верно, ушло, кончилось мое время. Слово хана уже ничего не значит. Стар я стал. Пусть Алей на правах старшего примет власть из моих рук. Ему вручаю заботу о наших жизнях и судьбу всего ханства.

— Отец, — подошел тот к нему, — я всегда буду помнить об этом… Обещаю тебе, что выполню все, что скажешь ты. Во всем буду всегда советоваться с тобой. Можешь ни о чем не беспокоиться…

— Береги себя, — обнял его Кучум, — а вы, дети мои, слушайтесь его что бы ни случилось, как отца своего.

Остальные царевичи, прикусив губы, молчали. Кучум понял, что согласия, о котором он мечтал последнее время, уже не достичь.

— А как поступить с Мухамед-Кулом? — спросил Алей отца.

— Оставь его в покое. Против нас он не выступит. С равным себе по силе всегда можно договориться. Помни об этом. Мы все одной крови.

Когда Алей направился к своему шатру, то его догнал прихрамывающий Карача-бек, схватил за руку.

— Можно дать совет молодому хану, — льстиво улыбаясь, заговорил он.

— Говори, — поморщился Алей, — только недолго.

— Знает ли хан, что Соуз-хан отправил своих сыновей на службу к русским?

— Мне говорили, что и твои сыновья сдались русским. Разве не так?

Их захватили в плен, но потом они бежали. И теперь они рядом со мной. А старшие сыновья Соуз-хана, Шарип и Набут, так и остались в русском лагере…

— И что из того?

— Позволь мне наведаться к нему и поговорить с ним. Соуз-хан очень богатый человек и может хорошо заплатить. А деньги нам сейчас нужны, чтоб собрать хорошее войско против русских.