— Лучше убейте меня! Не останусь в плену! — закричал он.

— Такой молодой, а умирать собрался, — засмеялся Гришка Ясырь. — Вот к атаману доставим, а тот как решит.

Ермак, когда пленников привели в Кашлык, велел привести к нему в избу ханского племянника, недобро глянул на него, спросил:

— Где хан Кучум скрывается?

— Для меня он не хан. Я сам по себе. За него воевать не хочу.

— Может, за нас повоюешь? — усмехнулся атаман, но увидев, что пленник готов броситься на него, добавил. — Остынь. Против своих воевать не станешь. Знаю. А потому готовься в Москву к царю-батюшке отправиться.

— Кто его захватил? — спросил казаков. — Иван Гроза? Вот тебе и ехать с ним на Москву. Готовься, после Рождества и отправитесь.

Карача-бек вошел в шатер Кучума и со вздохом сожаления произнес:

— Твой племянник, Мухамед-Кул, оказался в плену у русских…

— Как это случилось? — Кучум сидел перед небольшой жаровней с углями, укутанный в теплые шубы. Его согнутая фигура и надтреснутый глухой голос вызывали жалость. Тут же была и Анна, которая ухаживала за ним. Остальных жен и детей он отправил в степь, где они находились под охраной небольшого отряда верных ему нукеров. Старший сын Алей объезжал дальние улусы, собирая воинов для войны с казаками. Карача-бек видел, что вокруг Кучума остается все меньше желающих защищать его.

— Мухамед-Кул решил напасть на русских, но потерпел поражение. Были убиты его ближние князья.

— Я не верю, что он сдался в плен добровольно.

— Его захватили ранним утром, когда все спали.

— Не верю. Мой племянник не только храбрый воин, но и осторожен как рысь. Верно, кто-то предал его.

— Возможно, — дернул плечом Карача-бек.

— Что тебе известно об этом. Расскажи. Я хочу знать.

— Его предал брат сотника, что был правой рукой при Мухамед-Куле. Он навел русских на их лагерь.

Кучум поднял на него мутные, слезящиеся глаза и тихо спросил:

— Скажи, тут не обошлось без твоей помощи? Ты умеешь обделывать такие дела. Скажи честно, тебе ничто не грозит.

— Мухамед-Кул пошел на разрыв с твоим родом, хан. А я был и остаюсь преданным слугой сибирского хана, кто бы он ни был.

— Я слышу ложь в твоих словах. Ты слишком хитер, визирь. Иди. Не желаю больше видеть тебя. Лучше я останусь один, чем буду окружен такими людьми, как ты.

Придет время — ты предашь и меня. Прощай и ничего не отвечай мне.

Анна наклонилась над Кучумом, когда стихли шаги Карачи-бека, провела теплой рукой по его лицу.

— Ты правильно поступил, прогнав его. Тот кто родился предателем, останется им всю жизнь.

— Знаю, знаю… Но так устроен мир, что коль правишь людьми, то должен принимать их такими, как они есть. Слишком многое хотел я исполнить, но судьбе было неугодно это. Пусть молодые пытаются переделать мир. Пока у них есть силы. Мне уже поздно заниматься этим.

— Как твои глаза? Очень болят?

— Я уже не помню, когда они не болели. Аллах покарал меня за то, что я смотрел слишком далеко вперед, а не увидел предателей и гордецов под своим собственным носом.

— Давай я вотру тебе мазь и боль пройдет.

— Хорошо. Я рад твоей заботе обо мне. Но хочу спросить: может быть, будет лучше, если ты отправишься к своим родственникам? Русские не остановят тебя, а ты не скажешь им, что была женой несчастного хана.

— О чем ты говоришь? Среди наших женщин не принято бросать мужа, когда ему угрожает опасность. Забудь…

— Как я могу забыть, когда рядом ходит смерть. В любой момент могут появиться русские казаки и убить нас или забрать в плен.

— Что бы ни случилось, но я останусь с тобой.

— Спасибо тебе, Анна… Если бы кто несколько лет назад сказал мне, что я останусь почти один и рядом со мной будет лишь русская женщина, я рассмеялся бы ему в глаза. Теперь мне не смешно.

— Никто не может предугадать, что ждет человека впереди. Может, все наладится. Тебе надо пойти на мир с русскими…

— Нет! — В голосе Кучума появилась обычная уверенность и всегда ему свойственная жесткость. — Не бывать тому. Пусть я умру голодной смертью, но на поклон к ним не пойду.

Карача-бек после расставания с Кучумом отправился к единственному человеку, который никогда не перечил ему и выполнял все указания, к Соуз-хану. Именно он мог сейчас помочь ему в задуманном, лучшего человека просто не найти.

Соуз-хан, оставив старших сыновей на службе у русских, чуть успокоился, уверенный, что те не посмеют напасть на его городок, заполучив таких достойных воинов. Сыновья несколько раз приезжали к нему, рассказывали с гордостью, как несут службу и в скором времени ждут повышения. Сам атаман обещал поставить их десятниками. Соуз-хан слушал их и внутренне кипел от негодования за детей. Им ли, потомкам древнего рода, быть десятниками?! И у кого? У презренных оборванцев без роду и племени. Но иные времена нынче и не известно, как все обернется. "Пусть будут десятниками, а там посмотрим", — думал он.

Гораздо больше волновало его собственное здоровье. Он стал тяжело дышать, не хватало воздуха, кружилась голова, не помнил, когда выезжал из городка, а за последний год лишь раз наведался в шатер к молодым наложницам. Выписанный из Бухары лекарь каждый день осматривал Соуз-хана, давал специальные отвары, следил, какую пищу подают ему. Из Бухары он привез полный кувшин отвратительных пиявок, которые, по его словам, могли и мертвого на ноги поднять. И сегодня с утра он явился опять ставить этих тварей ему на тело. Пиявки неслышно впивались в кожу и вскоре набухали, становясь похожими на перезрелую клюкву. Лекарь ставил их на щеки, на грудь, на ноги, и Соуз-хан беспомощно таращился на ненасытных тварей, боясь пошевелить рукой.

— Они из меня когда-нибудь выпьют всю кровь, — стонал он.

— Зачем так говорит, мой господин, — протестовал лекарь. — Великие государи мира прибегали к подобному способу еще в древние времена…

— Я не великий государь, и мог бы придумать для меня что-то менее болезненное и противное.

— Но ведь господину становится лучше. Разве не так?

— Лучше, лучше, — брюзжал Соуз-хан, — круги перед глазами плывут, а ты говоришь, лучше. Поди, сам себя не лечишь этими тварями.

— У господина большой избыток крови, к тому же у вас очень крепкий организм и вы еще меня переживете, — успокаивал его лекарь, — но лишняя кровь только мешает и от нее лучше избавиться.

— То моя кровь и я не желаю избавляться от нее! Снимай их — завизжал больной, пытаясь стряхнуть с себя раздувшихся тварей.

Когда ему доложили о прибытии Карачи-бека, то он проворчал:

— Еще один кровопиец приехал. Все только и мечтают как урвать у меня что-нибудь. Чует мое сердце, не к добру это, ох, не к добру…

Улыбающийся Карача-бек внимательно оглядел Соуз-хана, заметил:

— А ты совсем молодцом стал. Верно, еще одну молодую жену завел? А?

— Не до них мне теперь. Неспокойно кругом. В Кашлыке русские засели. Хан Кучум где-то скрывается. Не пойму, что и творится.

— Зачем о таких глупостях думаешь? Пусть другие этим занимаются. Я тебе друг? Вот и послушай меня. Кучум больше не хан этой земли…

— Как? — Подпрыгнул Соуз-хан и его тучное тело заколыхалось. — Не может быть!

— Послушай, что я тебе скажу. Кучум назначил ханом своего старшего сына Алея…

— Этого сосунка? А почему он про меня забыл? Почему ты не напомнил ему об этом? Чьи предки управляли некогда этими землями?

— Подожди, не спеши, любезный Соуз-хан. Пришло твое время. Разве согласится Кучум назначить тебя ханом? Не тот он человек. Но у Алея нет преданных людей, которые помогли бы ему изгнать русских и вернуть обратно ханскую ставку. У тебя есть золото, есть товары, есть табуны скота. Пришло твое время, — повторил он.

— Я нанимаю нукеров, а ты платишь им, и мы вместе стерва прогоним Кучума, а потом примемся за русских.

— Что-то я опять ничего не пойму, — растерянно замотал головой Соуз-хан. — Объясни получше.