— Не считал, — нехотя отозвался тот и глянул на Ермака презрительно, словно и не он вовсе находился в плену.

— Хорошо, не считал, — согласился атаман, — ты, верно, не помнишь и как твою родную мать зовут и откуда сам здесь появился. Скажи ты, — указал на совсем молодого паренька с перебинтованной грязной тряпкой ногой.

— Сотен пять будет, — писклявым голоском сообщил паренек.

— Пять, говоришь… Похоже на то. Как ты, Григорий, думаешь?

— Откуда мне знать, атаман. Они когда к стенам кинулись, то думал их не меньше двадцати сотен.

— Да у тебя, верно, в глазах от страха двоилось. Да? А их всего-то пять сотен. Слушай, — атаман сел на корточки перед молодым парнем, — а тебя как зовут?

— Селим.

— А отца как звали?

— Етим-бай. Он служит у важного человека, и если ты меня не отпустишь, то тот человек может рассердиться и наказать тебя, — по всему было видно, что мальчишка перетрусил, к тому же потерял много крови и держался из последних сил. Лишь присутствие других воинов мешало ему расплакаться.

— И как же зовут того человека? Скажи, не бойся. Если он действительно уважаемый человек, то вылечим тебя и отпустим домой к отцу.

— Правда? — глаза паренька загорелись, он чуть надул губы и с расстановкой произнес: — Того человека зовут Соуз-хан. Он очень, очень важный человек. Даже сам хан Кучум приезжает к нему в гости.

— Что ты сказал? Как, как его зовут?

— Соуз-хан. Он очень богатый человек.

— Да-а-а… Тут я с тобой согласен. Соуз-хан человек богатый и уважаемый. А что, он еще жив?

— Конечно, — удивился паренек и схватил атамана за руку, — значит, вы меня и вправду отпустите? Ведь я не соврал? Да?

— Всему свое время. Давай не будем спешить, — и Ермак мягко убрал его руку. — Скажи-ка еще вот что, Селим… Коль столько воинов ушло с царевичем Алеем, то кто же остался с ханом Кучумом?

— Его охрана, — отвечал он, не замечая подвоха.

— А большая ли у него охрана?

— Две, может, три сотни. Откуда мне знать. Но там есть еще другие воины в разных улусах, — спохватился он, поняв, что сказал слишком многое.

— Понятно, понятно, — Ермак поднялся, шагнул к фонарю. — А вы случайно не знаете, куда царевич Алей собирался вести сотни? Не на Чердынь, случаем? Или на Пермь?

— Вроде туда… Я так слышал… — отвечал все тот же простодушный Селим.

— Да замолчишь ты или нет? — бросил в его сторону широкоплечий нукер. — Сам не понимаешь, чего несешь. Они же из тебя выпытали все, что хотели. Дерьмо собачье! Придушу ночью!

— Эй, — шагнул к нему Ермак, — если с парнем что случится, то своими руками вытешу кол и посажу тебя на него жирной задницей. Ты понял?

— Пошли, атаман, — потянул его за рукав Григорий Ясырь, — ничего они с ним на сделают.

Когда они поднялись из подвала во двор, Ермак, щуря глаза на солнце, спросил задумчиво:

— Ты понял, сколько людей осталось у Кучума?

— Немного, — отозвался он. — И что с того?

— То-то и оно, что немного. Когда еще такой случай подвернется. А?

— Какой случай? — переспросил Ясырь.

— Чтоб хана Kучума в собственной постели тепленьким взять.

— Ну ты и хватил, атаман. Он вона где. Да туда ходу столько же, как на Дон будет. А то и поболе.

— Перетрухал? Видать, кишка тонка у тебя, Григорий, — отмахнулся атаман и широкими шагами направился со двора, оставив Ясыря в тяжком раздумье.

Уже возле ворот Ермак заметил широкую спину чуть сутулившегося мужика, стаскивающего с телеги какие-то мешки, кули. Он остановился и внимательно пригляделся к нему. Что-то неуловимо знакомое было в неторопливо занимающемся своим делом мужике. Ермак дождался, когда тот полуобернулся, и, увидев лицо, громко закричал:

— Федор! Живой?!

Федор удивленно повернулся и вгляделся в казака, бегущего к нему, широко раскинув руки, и тут же, счастливо улыбнувшись, шагнул навстречу:

— Василий! Ты как здесь?

— Как-как. Прыг-скок и здесь. Послужить захотел у господ Строгановых.

— Значит, с атаманом Ермаком пришел? С Дона?

— Угадал, с Дона к вам приплыли.

— Вовремя подоспели. Вишь, как басурманы навалились. Не нравится им, что селимся здесь, землю шевелим, руду плавим. Коль не ваши казаки, то худо бы нам пришлось.

— Да уж, несчастненькие нашлись. Вон вас тут сколько. И без нашего брата управились бы. Ладно, скажи лучше, отец как? Крестный мой.

— Схоронили отца, — опустил голову Федор. — Годков пять, как лежит на кладбище, неподалеку тут.

— Жаль… А я думал встретимся, посидим.

— Подожди малость. Управлюсь и сходим к нему на могилку. Разгрузить надо припасы, что с заимки давеча привезли.

К телеге подошли два крепких мужика и, скинув с воза рогожину, взялись снимать небольшую пушечку, лежавшую там. Ермак увидел надпись, сделанную на стволе, и прочел: "Атаману Ермаку…"

— Ишь ты! Кто это так постарался?

— Моя работа, — хмыкнул Федор.

— Тогда спасибо тебе.

— За что спасибо, — удивился Федор, помогая мужикам сгрузить пушечку на землю. — Пусть атаман ваш спасибо скажет. Для него господа Строгановы велели отлить.

— Так я и есть атаман.

— Ты… Атаман?

— А чего? Не похож, что ли?

— Да не знаю даже. Вот уж не думал, что для тебя стану пушку лить. Помнишь, как от пчел у нас на заимке бегал.

— Знал бы, что для меня пушка, так и лить, поди, не стал бы?

— Да почему? Наоборот. Приятно даже, — смутился Федор.

Они прошли плечо к плечу мимо караульного казака у ворот и углубились в небольшой березовый подлесок, по малоприметной тропинке прошли к обрыву. Отсюда открывался простор на лежавшую внизу неширокую горную речку, на поросшие лесом ближние холмы. Вокруг стояла необычайная тишина, и они, словно стесняясь нарушить ее, молча шли, думая каждый о своем. Показалась оградка кладбища.

— Ты смотри, что супостаты эти наделали! — вскрикнул вдруг Федор, указывая Ермаку на поломанные могильные кресты, валявшиеся меж одиноких могилок, и груды конского навоза на них. — Это они со зла, что городок не взяли.

— А если бы взяли? — Ермак наклонился и стал поднимать вывернутые из земли деревянные кресты, прислонять их к молодым березкам.

— Тогда бы мы сейчас вот так лежали.

— Вот именно. Чего на них обижаться. Отомстили как могли. Где могилка отца? Покажи хоть…

— Да вот она, — Федор снял шапку, перекрестился на крайний могильный холмик, зеленеющий лесной травой. — Прости, отец, что не досмотрел, не уберег. Царство тебе небесное…

— Вечная память… — Ермак тоже снял шапку, перекрестился.

— Делать нечего, надо мужиков звать, да в порядок все приводить. Пошли обратно.

— Пойдем. А мне надобно в другие городки съездить, узнать, как там у них.

— Ты атаман. Тебе надо доглядывать за всем, — согласился, тяжело вздыхая, Федор. — Слушай, я не спрошу все, а где Евдокия с матерью? Ту ведь Аленой звали? Так?

— Алена, Алена… Она к себе обратно в Устюг подалась, а Дуся… Дуся в монастырь ушла.

— Как в монастырь? Да что на нее нашло? Она тебя так ждала, а потом в Москву поехала искать. Нашла?

— Нашла, прожили с ней более года, — теперь уже тяжелый вздох вырвался из груди атамана, и он чуть поморщился, отгоняя от себя горестные воспоминания, о которых совсем было подзабыл в последнее время.

— Детей-то не было у вас? — допытывался все Федор.

— Нет. Не было. И слава Богу. А может, потому и ушла в монастырь, что дите родить не могла. Не пытай меня о ней. Сам мучаюсь, а это хуже всего, когда ничего сделать не можешь.

— Это точно… — и больше до самого городка они не проронили ни слова.

За воротами распрощались, разойдясь в разные стороны. Федор отправился искать мужиков, чтоб идти с ними подправлять кладбище, порушенное сибирцами, а Ермак оседлал своего худенького коня, прихватил пищаль, панцирь и, не сказав никому о своем отъезде, уже вскоре миновал ворота.

После допроса пленных он явственно увидел себя взбирающимся на ханский холм и осторожно пробирающимся к шатру, стоявшему на его вершине. Из шатра доносится храп, и он, достав саблю, рубит крепежный шест, и сплеча рубит, рубит трепещущие внутри тела, не видя даже их лиц, не давая им выбраться наружу. Видение было так сильно, что он долго не мог отогнать его, и лишь задев головой за низко нависшую над тропинкой ветку, обронив шапку, пришел, наконец, в себя.