Едигиру также было видно со своего холма, как все три колонны медленно шли на сближение с противником. По глади Иртыша скользили долбленки вогулов и остяков, даже чуть опережающие остальные отряды. Но из лагеря степняков не выехало ни одного конника. И тут впервые в душу его закралось сомнение в успехе сегодняшней битвы.

Он подозвал к себе Рябого Нура и вполголоса спросил:

— Они там еще спят? Как по-твоему?

Желваки на рябых скулах его менбаши заходили, брови сдвинулись к переносью, и Едигир догадался, что и его мучает тот же вопрос.

— Не нравится мне их спокойствие, ох, хан, не нравится, — выдохнул тот.

— Может, засаду приготовили? Лазутчики ничего такого не видели?

Ночью к лагерю степняков были посланы несколько разведчиков, которые до утра пролежали в густой траве, вслушиваясь в жизнь чужаков.

— Нет, только сказали, что те из тальника плетни вязали. Значит, за ними и прячутся. Вон, гляди внимательней.

Едигир напряг зрение и рассмотрел темные полоски, окружающие шатры и палатки несколькими извилистыми рядами.

— Неужели пешими биться будут? — глянул он с удивлением на Нура.

— Да-а-а-а, это на них не похоже… Что-то тут не так.

— А кони их где?

— Вон, видишь, — Рябой Hyp указал рукой на ложбинку, из которой время от времени выглядывали спины и головы пасущихся лошадей, — спрятали туда. Думают, что не увидим.

— Однако вчера их поболе было, — настороженно высказал свое предположение Едигир.

Нур какое-то время помолчал, будто подсчитывал лошадей, а потом завертел головой в сторону, противоположную от реки, и вдруг словно укусил его кто.

— Смотри, хан, смотри, — его рука тянулась в сторону холма, где росли огромные сосны, видишь след по траве тянется. Ну, видишь? — Нетерпеливо показывал он на тонкую полоску на траве. — То кони или люди прошли утром по туману в сторону Лысой горы. Понял теперь?

— Ага-а, — удовлетворенно протянул Едигир и по-мальчишески рассмеялся, — разгадали мы хитрость шакала степного. Хи-и-тер! Ничего не скажешь! А?! Но и ты, как умудрился рассмотреть это след? Молодец!

Лицо Рябого Нура озарилось кривой усмешкой, но тут же ее сменила обычная озабоченность.

— Что делать будем, хан?

— Надо выкурить их оттуда…

— Лес поджечь. — Нуру вспомнилась неудачная недавняя попытка его отряда отбить хана у степняков. — Нет, долго и ничего не даст…

— Срочно поставить заслон! Вот что.

— Видно, так и придется, — согласился менбаша и поспешил вниз, чтобы направить отряд оставшихся в резерве карагайцев к подножью Лысой горы.

В это время первые воины, проскакавшие по берегу Иртыша, достигли укреплений степняков.

Еще раньше напротив их лагеря оказались лодки, которые попробовали приблизиться к берегу, но дружный залп из-за плетней отогнал их обратно. Они, видимо, решили не ввязываться в схватку и подождать, как развернутся события, оставаясь на безопасном расстоянии.

Конники Темир-бека, разогнав по песку лошадей, низко пригнувшись к седлам и выставив впереди себя длинные пики, неслись на невысокие заграждения. За ними не было видно ни единого человека, и кто-то громко крикнул:

— Спят еще шакалы! Сейчас мы их разбудим! Первый ряд почти достиг плетня, и всадники уже натянули поводья, чтобы в лихом прыжке перемахнуть через него и ворваться в лагерь. Как вдруг навстречу им выкинулись копья, засвистели стрелы, и почти все были в одно мгновение сшиблены с лошадей, покатились по земле. Скачущие следом успели прикрыться щитами и перескочить через плетень, заколов нескольких лучников. На них тут же набросились спрятавшиеся в лагере воины, стащили на землю, рубили саблями…

Темир-бек, мчавшийся в середине конной лавы, рванул коня за повод, забирая в сторону от берега вдоль укреплений, и хрипло, срывающимся голосом заорал:

— Обходи их, ребята, обходи…

Его услышали, крутнули коней мимо плетней, укрываясь щитами от густо летящих стрел, и выскочили к небольшому ложку, где и остановились.

— Готовь луки! — сорванным голосом скомандовал Темир-бек, — внутрь не соваться… — И пустил коня к укреплениям степняков.

Сибирцы изменили тактику и, потеряв почти полсотни, начали на скаку осыпать стрелами защитников. Но это мало что давало, когда противник хорошо укрыт.

Подоспели сотни Ураз-Бакия, вышедшие к лагерю со стороны Лысой горы. Они также попробовали ворваться в лагерь с ходу, но были остановлены градом стрел и начали кружить перед лагерем.

Конники показывали знаками тем, кто находился на лодках, чтобы они поддерживали их с воды, но те делали вид, что не понимают сигналов.

Алтанай с Сабанаком и Амиром сидели во втором ряду, прикрытые плетеными заграждениями, и посылали стрелы в крутящихся на песке конников. Двоих, перемахнувших через плетень, они зарубили, и одежда обоих юношей была забрызгана первой кровью противника.

Глаза Сабанака горели неудержимым желанием ринуться в бой, и он время от времени спрашивал у Алтаная:

— Ну, когда? Когда кинемся на них?

— Э-й-й, — отмахивался тот, — не спеши, еще успеешь…

Наконец, Алтанай подал им знак и, низко согнувшись, начал выбираться меж плетней в сторону лагеря. Юноши поспешили за ним.

В глубокой лощине скрывались оставленные с Алтанаем конники, которым стоило больших усилий сдерживать рвущихся навстречу шуму схватки коней.

Алтанай взял под уздцы свою вороную кобылу и направился впереди отряда в сторону луговины. Там построились по четверо в ряд и, разобрав заграждения, понеслись на открытое место, чтобы ударить сбоку по гарцующему перед лагерем противнику.

Сабанак вырвался первым с обнаженной саблей в руках, несся, привстав на стременах, с широко открытыми глазами, ощущая в груди щемящее чувство радости и свободы.

— А-а-а… — донеслось со стороны сибирцев, и их ряды выровнялись, сомкнулись и кинулись навстречу коннице степняков.

Прямо на Сабанака скакал, низко пригнувшись к седлу, широколицый с вытаращенными глазами и хищно оскаленным ртом здоровенный воин с направленным на него копьем. Сабанак чуть скользнул в седле, уклонился от стального острия и выкинул сверху вниз саблю, отметив лишь, что она ткнулась во что-то мягкое. Не оглядываясь, проскакал дальше и успел прикрыться щитом от сабельного удара наскочившего сбоку сибирца. Рубанул клинком по вытянутой к нему руке и увидел широко раскрывшийся в болезненном крике рот. А конь уже нес его в глубь сечи, где виднелась широкая спина Алтаная и тонкая фигура его нового друга Амира.

Они съехались втроем, и Алтанай, не выпускающий из вида своего племянника, насмешливо кинул ему:

— Разве так рубят? Чему я тебя учил? Вот … гляди… — И со всего размаха опустил тяжелую саблю на голову теснившего его лошадью чернобородого сибирца.

Отряд Алтаная прорубился сквозь ряды сибирской конницы, расколов их пополам, и теперь всей мощью и неистовством плотно сомкнутых рядов своих загнали в иртышские воды одну отколотую половину.

Воодушевленные успехом конников, скрывающиеся за плетнями воины перемахнули через заграждения и кинулись на вторую половину сибирской конницы. В едином порыве они, громко крича и завывая на все лады, кто с копьем, кто с боевым топором в руках, сбили с седел нескольких всадников и заставили повернуть на луг остальных. Надеющиеся на легкую победу над уступающими им в численности степняками, сибирцы понеслись вскачь обратно к холму.

В это время Кучум соколом кинулся со своими запасными отрядами с вершины Лысой горы и, прорвав неплотные ряды выставленного внизу заслона, кинулся по Княжьему лугу наперерез отступающим.

Увидев скачущих на них свежих воинов, сибирцы заметались по лугу, многие из них бросились в воды Иртыша и попробовали спастись вплавь. Лишь небольшая часть добралась до основания холма. Воины Качи-Гирея торопливо заслонили их и встретили несущихся степняков сотнями стрел.

Масса чувств овладевала Едигиром, наблюдающим сверху за сечей. Ему хотелось кинуться самому в первых рядах на врага. Хотелось кричать в исступлении при виде трусости и нестойкости сибирцев! Хотелось рубануть отступающих и заставить их повернуть обратно.