— Имя одно, человек другое. Долго его души не было, могла напутать что-то. А может, и не его душу вернул в тело. Вон их сколько сейчас блуждает по свету после сражения. Другая и залетела к нему…

— Как другая?! — поразилась Зайла, хоть и не могла понять, как это чужая душа может поселиться в ее Едигире.

— А… — протянул рыбак, — часто, ох часто такое бывает. Другие всю жизнь могут с чужой душой прожить. И ничего. Тут шибко сильный шаман нужен, А я что могу сделать? Ищи шамана.

Зайла немного успокоилась и решила, что коль Едигир жив и пришел в себя, то с остальным будет проще. Сейчас главное спасти его, увезти отсюда. И она попросила старика помочь ей заделать дыру в лодке.

Осмотрев отверстие, старик все так же поцокал языком и достал из своей лодки кусок смолы и еще какие-то принадлежности. Разогрев смолу на костре, он быстро и аккуратно замазал дыру и похлопал ладошкой по борту лодки.

— Все готово, айда садись, можешь плыть. Не спрашиваю, куда ты везешь его, то ваше дело, а мне к родичам своим пора. На тебе еще рыбину, а там сама промышляй. — И он кинул под ноги Зайле еще одну увесистую серебристую остроносую рыбу.

Они присели возле костерка, думая каждый о своем и время от времени взглядывая на Едигира, который находился все еще как бы в забытьи, смотрел куда-то вдаль, не говоря ни слова.

Зайла подошла к нему и прошептала на ухо несколько ласковых слов. Он в недоумении поглядел на нее, отстраняясь как от чужого человека.

— Плыть надо, милый, — показала она на лодку, — пошли…

Он встал на ноги и, тяжело покачиваясь, медленно ступая босыми ногами, направился к воде. Его остановили, помогли одеться и затем уже усадили в спущенную на воду лодку, погрузили вооружение. Зайла кликнула приблудившихся псов и махнула рукой Назису:

— Прощай, дедушка. Не свидимся больше…

— Как знать, — откликнулся он, — мир большой, а мы маленькие козявки. Не нам судить.

Солнце клонилось к левому иртышскому берегу, в зарослях камыша били крыльями набравшие сил за лето гуси, иная птичья братия, собираясь откочевать на юг. Медведи ходили по лесу грузно и неторопливо, отыскивая подходящее место под берлогу. И рыба стала сонной и дремотной, предчувствуя приход зимы и холодных дней, когда вода будет покрыта панцирем льда и ей предстоит терпеливо дожидаться весны.

И только двое людей в маленькой лодке молча плыли навстречу холодной зиме и ветру, вверив свою жизнь утлому суденышку и могучей реке.

Недалеко от богатого улуса знатного Соуз-хана располагались поселенцы незнатного Карачи-бека. Его редко видели в Кашлыке, и дружбы ни с кем он не водил. Может, неловкость от незнатности рода и бедности хозяйства своего не позволяла гордому Караче-беку часто выезжать в гости и на охоту, где все окрестные мурзы и беки блистали богатыми одеждами, статными лошадьми и свитой. Поговаривали, что дед их рода был простым караванщиком и, накопив деньжонок, купил небольшой улус у отца Едигира, а потом за какие-то услуги ханскому роду был освобожден от податей. Худородный Карача хорошо помнил об этом и не претендовал на признание своей персоны богатыми соседями.

К тому же Карача-бек был невысокого роста и одно плечо от рождения было выше другого. Но сызмальства отец научил его грамоте и письму, возил его несколько раз в Казань, Бухару и Самарканд, куда ездил по своим торговым делам, выполняя притом обязанности соглядатая-лазутчика.

Во время одной из таких поездок отец заразился риштой — подкожным червем-волосатиком. Вернувшись домой и промучавшись более полугода, ослабев от борьбы с недугом, тихо умер, оставив сыну десяток лошадей и двух невольников-ногайцев. Жен своих он похоронил еще раньше, а детей, которых они рожали, сгубила черная оспа. Вот и остался Карача-бек полновластным наследником нищего своего хозяйства.

Но неусыпная гордость жила в молодом беке и что-то подсказывало ему, что день, когда он станет знатным и именитым, пока не настал. Так прошли несколько трудных лет… Когда прискакали гонцы от хана Едигира с требованием идти в Кашлык для битвы с появившимися в Сибирском ханстве степняками, то Карача-бек ничего им не ответил, а после долго размышлял, прикидывая, чем может закончиться его выступление на стороне сибирского хана.

Покрыть себя воинской славой он не надеялся, так как плохо владел оружием из-за хилости своего здоровья. Чужих советов хан Едигир не слушался — и тут Карача-бек не нашел бы применения своим способностям. Ему больше нравился Бек-Булат своей смекалкой и гибкостью ума, но тот был постоянно окружен наушниками и советчиками и никому до конца не верил.

После бессонной ночи Карача-бек решил не ехать в Кашлык, а в случае чего сказаться больным.

"Необходимо выждать и поглядеть, какой из ханов окажется умнее и сильнее, — рассуждал Карача-бек сам с собой в тишине старенького войлочного шатра, — а уж потом явиться к победителю с предложением службы своей. А сейчас… сейчас и Едигиру я мало помогу своей саблей, и показываться у степняков, заранее предав прежнего правителя, более чем не разумно".

Через несколько дней Карача-бек узнал об исходе битвы в устье Тобола и понял, что его час пробил. Он отправил своих слуг, чтобы они доносили о всех действиях и передвижениях хана Кучума. Пришло известие о гибели Бек-Булата и исчезновении Едигира. Не теряя времени, Карача-бек наведался к своему соседу Соуз-хану, прибывшему к себе в улус для излечения от раны в живот.

Тот долго и с великой гордостью рассказывал гостю, которому обрадовался чрезвычайно, как он получил в бою едва ли не смертельную рану.

— А этот Кучум, как его прозвали соплеменники, очень хороший человек, — рассказывал он Караче-беку, — я буду у него главным правителем всех земель, и мне же, вероятно, поручат собирать оброк со всех наших беков и их подданных.

Карача внимательно слушал, вслух восхищался подвигами Соуз-хана и время от времени задавал ничего не значащие вопросы о Кучуме. Из ответов больного соседа, отличавшегося изумительной способностью болтать на любую тему, он вскоре составил сносное представление о новом сибирском властелине. Выходило, что человек он далеко не глупый и не из робкого десятка. Карачу-бека особо поразило то, что Кучум ночью один с Ата-Бекиром вошел в крепость, не побоявшись быть узнанным и убитым на месте, и практически без жертв взял сибирскую столицу.

Понял Карача и то, что не хватало хану Кучуму умных и дальновидных людей, кто мог бы управлять Сибирским ханством, вести торговые дела, собирать подати, устанавливать взаимоотношения с соседями.

Что касается Соуз-хана, то он воспринимал его как тщеславного и болтливого человека, озабоченного главным образом ублажением своего ненасытного желудка и умножением богатств. Продержаться в управителях он долго не сумеет. То было видно и слепцу.

— Когда мой благочестивый сосед собирается отправиться в Кашлык? — поинтересовался Карача.

Тот сообщил, что чувствует себя почти здоровым и через пару дней едет в крепость. На предложение захватить с собой и его, Карачу, ответил полным согласием, что сделает это с радостью и даже обещал представить самому хану Кучуму.

С тем Карача-бек и покинул больного соседа, а вернувшись к себе, тут же засел за дело. От отца у него остались несколько бесценных листов белой китайской бумаги, привезенных им с одним из караванов. Разместив листы на плотном ковре и достав письменные принадлежности, Карача почти два дня потратил на составление подробной карты Сибирского ханства. Он изобразил на ней все речки, леса, болота и обозначил владельцев главных улусов, написал по памяти их имена и прозвища. Свой собственный улус он изобразил малой точкой, впрочем не особо погрешив в истине: в сравнении с тем же Соуз-ханом его земли выглядели как просяное зерно на листе лопуха.

Когда прискакал слуга от знатного соседа с сообщением, что тот ожидает его со всем семейством и свитой у ближайшей переправы, то карта Карачи-бека была уже плотно скручена и упакована в кусок материи. Немедленно поспешив к назначенному месту, он обнаружил там около сотни человек, разряженных в богатые одежды. Отдельно везли пять малолетних девочек. "Подарок хану", — догадался Карача. Он занял место в середине пестрой свиты и к вечеру уже въезжал по заново отстроенному мосту через ров в открытые настежь ворота Кашлыка.