— Ошибка лечащего врача? Кстати, лечащий врач приятель Игнатова.

— Съездите к нему. Вы же собирались поговорить с ним. Благо есть повод — фото.

Маркелов, характеризуя Геннадия Сергеевича Шталя, заведующего терапевтическим отделением районной поликлиники, сказал: «Интеллигентный человек». Действительно, и в облике, и в манерах Шталя так и сквозила интеллигентность. Вообще все друзья Игнатова — Маркелов, Стокроцкий — производили впечатление интеллигентных людей. Но интеллигентность Шталя, как мне показалось, уходила корнями в далекое прошлое.

— Вы по призванию стали врачом? — спросил я.

— Надо полагать. В нашем роду все врачи. С петровских времен. Мы обрусевшие немцы. Мой предок Генрих Шталь приехал из Германии в Россию после первой поездки Петра в Западную Европу. Если помните, Германия была первой, так сказать, заграницей двадцатипятилетнего Петра во время его пятнадцатимесячного знакомства с Европой. На пути в Голландию из Германии в августе тысяча шестьсот девяносто седьмого года в городке Коппенбург, где в честь Петра был дан ужин и где Петр взял на руки и поцеловал десятилетнюю принцессу, будущую мать Фридриха Великого, испортив ей прическу, Генрих Шталь впервые увидел русских и узнал, что те тайно набирают за границей на морскую службу капитанов, «которые б сами в матросах бывали, а службою дошли чина, а не по иным причинам», таких же поручиков и всевозможных мастеров корабельного дела. Очевидно, молодой Генрих Шталь тогда же убедил русских, что им нужен и лекарь. Он был отцом трех сыновей и, видимо, поэтому не сразу отправился в путь. С немецкой скрупулезностью готовился к переезду десять месяцев, а в июне тысяча шестьсот девяносто восьмого года навсегда приехал с семьей в Москву. С тех пор все Штали жили в Москве, в Лефортово, и все были врачами.

— Я смотрю, вы хорошо изучили свою родословную, — сказал я.

— Человек должен знать, откуда он, кому обязан жизнью на земле.

— Откуда мы пришли и зачем живем на этой земле?

— Если хотите.

— Зачем же?

— Я, как вы догадываетесь, чтобы лечить людей. А вы?

— Я? Тоже, чтобы лечить.

— Интересно. А не наказывать?

Шталь, видимо, был не прочь пофилософствовать. Я вспомнил, как один мой неглупый знакомый — профессор психологии Морев — сказал засидевшимся до трех утра гостям: «Интеллигента хлебом не корми, дай ему только поговорить». Я бы не возражал против беседы на отвлеченную тему, если бы не пришел к Шталю по делу.

— Наказание один из методов лечения. — Я не дал ему возможности возразить, а он явно хотел возразить, и предъявил фотографию. — Вам не знаком этот человек?

— Нет, — сказал он. — Разыскивается преступник?

— Почему преступник?

— Вряд ли вы предъявляете для опознания фото приличных людей. В некотором роде я знаком с вашей деятельностью. Мой дед Карл Александрович Шталь работал судебно-медицинским экспертом.

Я не стал объяснять, что преступником считается тот, чья вина доказана, а спросил:

— Вы знаете, при каких обстоятельствах Игнатов убит?

— Да, знаю, — Шталь печально вздохнул. — Я заезжал к Галине Ивановне.

— Что вы думаете по этому поводу?

— Зверство, вандализм.

— Кто мог убить Игнатова?

— Кто? Даже предположить не могу.

— А за что?

— Невозможно понять.

— У Игнатова были ценности, деньги?

— Не знаю. Не думаю.

— От кого вы узнали о смерти Игнатова?

— От Стокроцкого.

— Когда? Вы виделись с ним?

— Шестого. Он позвонил мне. А вечером после работы я поехал к Галине Ивановне. Там я и увиделся с ним и Маркеловым.

— Вы дружны с ними?

— Если хотите. К нашему возрасту это выражение уже не подходит. Дружат в юности. Но не будем придираться к формулировкам. Мы приятельствуем пятый год. Они учились с Игнатовым еще в школе. Вас, наверно, интересует, когда я познакомился с Игнатовым. Почти пять лет назад. Я перешел работать в эту поликлинику участковым врачом, и в числе моих больных оказался Игнатов.

— Он и тогда болел?

— У него был врожденный порок сердца — коарктация аорты с резко выраженным стенозом.

— Отделением давно заведуете?

— Два года.

— У кого возникла идея относительно перехода на инвалидность — у Игнатова или у вас?

— Что за странная постановка вопроса? Такое впечатление, что вы подвергаете сомнению болезнь Игнатова.

— Вы же сами сказали, что не будем придираться к формулировкам. Поверьте, я не подвергаю болезнь Игнатова сомнению. Просто хочу выяснить, кто первым сказал «а».

— Сейчас я уже не припомню. Кажется, Игнатов. Это так важно?

— В нашей работе иногда сам не знаешь, особенно в начале расследования, что важно, а что не очень важно. Поэтому мы выясняем по возможности все. Значит, Игнатов первым заговорил об инвалидности. Когда?

— Года три назад. Позвольте, вы сказали, что у нас будет беседа. Вы же меня допрашиваете.

— Помилуйте, Геннадий Сергеевич. Допрос — это когда ведется протокол и допрашивает следователь. А у нас с вами беседа. Вы можете не отвечать на мои вопросы, если они вам не по душе.

— Ну почему же? Не вижу в них ничего такого.

— Вот и прекрасно. Может быть, вы сами расскажете об Игнатове?

— Боюсь повториться. Задавайте лучше вопросы.

— Хорошо. На какой почве у вас возникли приятельские отношения с Игнатовым?

— На почве русской истории. Мы оба тогда были увлечены Петровской эпохой. Однажды я увидел у Игнатова четвертую часть «Курса русской истории» Ключевского. Она посвящена жизни Петра. Разговорились. К моему удивлению и радости, Игнатов много знал. Он с гордостью показал мне книги по истории. У него оказалось несколько неплохих изданий. Он восхищался Ключевским и Соловьевым, мечтал собрать все их тома. Ключевского еще можно собрать, Соловьева — чрезвычайно трудно. Цены на книжном рынке умопомрачительные, причем имеют тенденцию к повышению. Это и остудило пыл собирательства у Игнатова.

— А у вас?

— У меня были читающие предки. Они оставили мне редчайшую библиотеку.

— Кроме Стокроцкого и Маркелова вы знали кого-нибудь из знакомых Игнатова?

— Нет.

— Когда вы были у него в последний раз?

— Дай бог памяти. То ли двадцать пятого, то ли двадцать шестого декабря. Двадцать пятого. Я еще шутя ему сказал: «С рождеством Христовым».

— Как он себя чувствовал в этот день?

— Неважно. Если помните, наступило потепление. Я ему привез лекарство — резерпин. Оно оказывает гипотензивное и седативное действие.

— С тех пор вы не видели Игнатова?

— Видел накоротке тридцать первого декабря часов в двенадцать у Маркелова. Мы собирались вместе встречать Новый год…

— В каком состоянии был Игнатов?

— В подавленном. Он поссорился с женой.

— Он сказал вам об этом?

— Нет. Такое предположение высказал Маркелов. Сам Игнатов в разговоре, по крайней мере со мной, никогда не затрагивал тему взаимоотношений с женой. Думаю, Маркелов не ошибся. Иначе почему Игнатов отказался от встречи Нового года в Доме кино?

— Других причин отказа, вы считаете, не было?

— Может, и были, но я о них не знаю.

— Не замечали у Игнатова страха?

— Иногда у него наблюдалось проявление психоза на почве повышенного артериального давления.

— В чем это выражалось?

— В нервозности, раздражительности, боязни умереть.

— Полагаю, вы не считаете, что из-за боязни умереть от гипертонического криза Игнатов поставил на входную дверь месяц назад два специально заказанных замка?

Шталь пожал плечами. Это могло означать все что угодно. Я ждал его ответа. Он молчал.

— Геннадий Сергеевич, почему бы вам не быть откровенным со мной до конца? — спросил я.

— Я совершенно откровенен. Совершенно, — чересчур быстро, словно опомнившись, произнес он.

Неужели он знает, кого боялся Игнатов? А если знает, то почему скрывает?

— Скажите, Геннадий Сергеевич, когда вы приходили к Игнатову и звонили в квартиру, он сразу открывал дверь?