— Конечно. Может быть, в министерстве лучше показать пьесу после переделки, доработанный вариант?

— Время! Время! Идея пьесы ясна и в ее нынешнем виде. Пьеса в целом готова, а драматургический и сценический ряд там не обсуждается. Только главное направление. Детали — наше с вами дело.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Извините, должен бежать в редакцию.

— А что с вашей рукой? — спросил Тариэл.

— Автомобильная авария. Ехал в такси, — механически ответил я.

…Леван и Гарри мрачно сидели за своими столами. Амирана не было.

— Что-нибудь с Амираном? — встревожился я.

— Нет, — сказал Гарри. — Ахвледиани покончил с собой. В кабинете. На фабрике.

Я опустился на стул. Тысяча мыслей пронеслась в голове. Если бы… если бы… Если бы я поехал к нему… Если бы я разговаривал с ним по-другому… Он запутался. Ему нужна была помощь. Что же я наделал?!

— Не знаю, как вы, а я испытываю чувство вины, — сказал Леван. — Надо действовать. Под лежачий камень вода не течет.

— Но ведь очерк о Карло Торадзе будет опубликован, — сказал Гарри. — Он набран, гранки подписаны.

— Опубликован? Не уверен. На свой страх и риск главный не станет публиковать очерк.

Я встал и направился к выходу.

— Куда вы, Серго? — спросил Леван.

— К Шота.

Шота выжидающе уставился на меня.

— Ну, говори, зачем вызывал. Чего ты хочешь?

Я заставил себя заговорить.

— Хочу денег.

Он засмеялся.

— Ты что смеешься? — Я сжал кулаки.

— Радуюсь. Наконец ты заговорил как мужчина. Молодец! — Он похлопал меня по плечу. Я терпеливо снес это. — Поздно. Поезд ушел.

Я растерялся. И здесь неудача. А Шота, понаслаждавшись моей растерянностью, повернулся, чтобы уйти.

— Послушай, Князь, ты же хотел купить копию моей статьи.

— Когда это было!

— Тебя уже не интересует, что мне удалось узнать обо всех вас? О тебе, например? Князем тебя называют в Москве, Вильнюсе, Риге… Продолжать?

— Сколько ты хочешь?

— Пять тысяч, как ты предлагал.

— Две.

— Пошел к чертовой матери! — Я сделал вид, что ухожу. Он должен был поверить в искренность моих намерений.

— Постой. Три, и ни копейки больше.

— Пять, и ни копейки меньше.

Шота подумал и сказал:

— Ладно, черт с тобой, вымогатель. Деньги сам возьмешь или через посредника?

— Обойдемся без посредников. Завтра в девять вечера жду в редакции, в шестнадцатой комнате.

— Почему в редакции? Другого места не нашел?

— Потому что не собираюсь таскать по городу свою статью, чтобы не было у тебя соблазна завладеть ею бесплатно. Понял? Все.

— Постой. Раз мы помирились, скажи, зачем вызывал тебя Ахвледиани перед смертью?

— Он сказал, что Вашакидзе сбежал и оставил его одного, козлом отпущения.

— Вашакидзе сбежал! Ты в своем уме? Ты знаешь, какие у него связи? Ты вообще знаешь, кто такой Вашакидзе?! Не мог Ахвледиани подобную чушь сболтнуть!

Преодолев отвращение, я сказал:

— Даю тебе слово.

Шота задумался.

Я осторожно спросил:

— Он оставил предсмертную записку?

— Нет.

Впрочем, зачем? Его предсмертная записка была у нас на магнитофонной ленте. А откуда Шота узнал, что Ахвледиани звонил мне? От секретарши, конечно.

— Ладно, я пошел, Шота.

— Выходит, страх свел старика с ума. Страх не каждый выносит.

Манана и Тариэл о чем-то спорили. Увидев меня, оба смолкли.

Я протянул Тариэлу экземпляр рукописи. Он равнодушно положил ее на стол.

— Когда собираетесь показать пьесу в министерстве? — спросил я его.

— Сегодня, — ответил он. — Звоните Манане.

— Да, звоните мне, — сказала Манана.

Вернувшись в редакцию, я тут же перезвонил Манане, надеясь, что она одна в кабинете и сможет объяснить холодность Тариэла.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего, ровным счетом ничего, — уверила меня она.

Самолет приземлился. К нему подогнали трап. Пассажиры гуськом направились к выходу. Щурясь от солнца, мы высматривали среди них Гурама. Маргарита Абесаломовна нервничала.

— Где же он? Обычно первым выскакивал из самолета. Почему его не видно?

Гурам вышел из самолета последним. Он шагал, глядя себе под ноги. Лишь приблизившись к нам, он поднял глаза, странно улыбнулся и вяло махнул рукой. Мы бросились к нему.

— Ну, голубчик, заставил ты меня понервничать! — сказала Маргарита Абесаломовна, сдерживая слезы.

Гурам обнял мать.

— Плачь, мама, плачь, — сказал он.

— Почему я должна плакать? Я должна радоваться, — сказала Маргарита Абесаломовна и зарыдала.

Сутолока аэропорта вызвала у Гурама раздражение, и он попросил меня получить чемодан, а сам с матерью и Ниной пошел к машине.

В гостиной у Маргариты Абесаломовны был накрыт стол.

— Я же предупреждал! — сказал Гурам матери.

— Голубчик, никто не приглашен. Я на всякий случай накрыла стол, — смутилась Маргарита Абесаломовна. — Сядем, выпьем за твое воскрешение.

— Помянем профессора Кахиани, — сказал Гурам.

Дух профессора Кахиани витал над нами, и то, что мы сидели за столом, накрытым на двадцать человек, вчетвером, действовало угнетающе. Ни пить, ни есть мы не могли.

— Идемте, милочка, приготовим кофе, — сказала Маргарита Абесаломовна Нине.

Женщины вышли.

— Как твои дела? — спросил Гурам.

— Нормально.

Он встал и принес три скульптурки из черного обсидиана.

— Это ацтекские боги солнца, луны и дождя. Я привез их тебе и Нине. Говорят, когда они вместе, то приносят счастье. А сейчас, не сердись, я должен поехать к семье профессора Кахиани.

Нина спала, положив голову на мое плечо.

Часы показывали восемь вечера.

Я мог полежать еще минут десять.

На полке рядом с будильником стояли ацтекские божки. Они должны были принести нам счастье. Справятся ли они с этим? Посильно ли такое бремя для маленьких божков? В полумраке комнаты они казались совсем крохотными. Но кто знал, какой силой ацтеки наделяли своих богов.

Маленьким божкам следует помогать выполнять их предназначение, подумал я, осторожно высвободил затекшую руку и поднялся. Одеваясь, я почувствовал, что Нина смотрит на меня.

— Ты уходишь?

— Да, дела, — ответил я, отвернувшись. Мне казалось, что на моем лице написаны все мои мысли.

Нина встала.

— Сережа, ты ничего не скрываешь?

— Конечно, нет, — поспешно ответил я.

— Почему же ты не говоришь, куда идешь?

— В редакцию.

Она не поверила.

— Честное слово, в редакцию.

— Господи, как ты меня всегда пугаешь!

Я поцеловал ее.

— Будь здорова.

— Ты вернешься?

— Позвоню.

Я знал, что сегодня не вернусь. Я не смог бы смотреть ей в глаза, не выдав себя. А завтра? Я быстро открыл дверь. Только не думать, об этом не думать, приказал я себе.

Он ввалился в отдел с улыбкой.

— Свидетелей нигде не спрятал?

— Они в ящиках стола.

Он похлопал меня по плечу.

— Люблю, когда ты в хорошем настроении. Закончим дело?

— Конечно. Статья на столе.

Он вытащил из кармана полосатого пиджака плотный газетный сверток и протянул мне.

— Давай статью.

Я отстранился.

— Номера сам списывал или Санадзе помогал?

— Шутник! Давай статью и бери деньги.

— А, да! Кто сейчас списывает номера?! Деньги обрабатывают специальным составом в милиции. Не правда ли, паршивый ублюдок?

Дверь распахнулась. Я увидел подполковника Иванидзе и двух оперативников. Одного из них, сутулого, я сразу узнал. Он присутствовал на нашем свидании с Карло в тюрьме.

Больше всего меня интересовало, как поведет себя Иванидзе.

Он взял со стола статью и полистал ее.

— И не стыдно тебе, Серго Бакурадзе? — сказал Иванидзе.

— Прошу разговаривать со мной на «вы».