— Согласен. Но нельзя же считать, что Багирян ни в коем случае не мог знать об этом. Теперь относительно разницы в росте. Чтобы низкорослому убить высокого, не обязательно прыгать. Достаточно взять дубину подлиннее.

— Нет никаких доказательств вины Багиряна, нет ни одной улики. Его надо отпустить.

— Похвальное отношение к судьбе простого человека. Но вы Багиряна не знаете. Отпусти мы его, он сбежит при первой возможности. Поверьте мне. А доказательства вины Багиряна будут.

— Почему же до сих пор ему не предъявлено обвинение, что он подозревается в убийстве? На каком основании его содержат в изоляторе?

— Товарищ майор, предоставьте прокуратуре хотя бы эту часть расследования. — Заридзе улыбался. — Все остальное в ваших руках.

Я встал.

Несправедливость порождает ожесточение. Каждый час, проведенный Багиряном в изоляторе, подтачивал то доброе, что сумели разбудить в нем маленький Аветик и Зейнаб. Я не сомневался, что Багирян непричастен к преступлению. Помимо фактов и логического заключения существует еще ничем не объяснимое чувство сыщика — интуиция. Я обязан был как можно быстрее найти убийцу.

— Куда вы, товарищ майор? — спросил Заридзе.

— Заниматься всем остальным, — ответил я.

— Вы напоминаете мне моего деда, — сказал он.

Это была довольно неожиданная для меня ассоциация, и потому я ждал объяснения.

— Не расстраивайтесь. Мой дед был заслуженным человеком. Если вы бывали в Батуми, то видели памятник ему в городе. Подпольщик, революционер, чекист! Он, как и вы, признавал только два цвета — черный и белый. Его мировидение, наверно, можно объяснить революционным временем. Но вы же наш современник!

У Заридзе, очевидно, была склонность упоминать в разговоре своих именитых родственников. Я не сомневался, что мне предстояло услышать еще не об одной знаменитости из рода Заридзе, и я бы не удивился, если б он поинтересовался моей родословной. Возможно, во мне говорила зависть. На моем генеалогическом древе, увешанном худосочными плодами, самая большая знаменитость — это я.

— Чувство справедливости неизменная категория, — сказал я.

Заридзе вспыхнул, но выдержка не изменила ему.

— Я имел в виду совсем другое. Спасибо, что зашли.

Вернувшись к себе, я стал размышлять над словами Заридзе. Что он имел в виду? Конечно, мое отношение к Багиряну. Почему Заридзе так упорствует, когда речь заходит о Багиряне? Может быть, он прав? Я ведь совсем не знаю Багиряна, а он знает. Ну да, знает как рецидивиста с нарушенной психикой..

Из коридора все время доносился шум. Я выглянул.

У дежурки стояли четыре парня и два милиционера. По коридору шел Заридзе.

Милиционеры выгнали трех парней на улицу, оставив одного — курчавого. Дежурный отпер изолятор и сказал парню:

— Иди, Мамаладзе.

— Что случилось? — спросил я дежурного.

— Избили двух родственников Багиряна, — запирая дверь, ответил он. — Этот Мамаладзе — зачинщик. Он дальний родственник Долидзе и его личный шофер.

В это время в коридоре появился патологоанатом.

— Принес заключение, — сказал он.

— Напрасно вы беспокоились, доктор. Мы сами к вам заехали бы.

Я нетерпеливо прочитал исписанный старомодным почерком с закорючками лист:

— Спасибо, доктор.

— Рад служить истине, — сказал он и поклонился.

Я вспомнил о застрявшем осколке в легком Долидзе. В заключении об этом не было ни слова.

— Простите, доктор, почему вы не указали наличие осколка в легком?

Он взглянул на меня поверх очков.

— Умышленно, — сказал он. — За отсутствием оного.

— А шрам на спине?

— Фурункулярного происхождения.

— Что же ему мешало дышать?

— Дышать? Прокуренные бронхи. Будут еще вопросы?

— Нет, благодарю вас.

— Тогда разрешите откланяться.

Я перечитал заключение и сказал дежурному:

— Распорядитесь, пожалуйста, чтобы ко мне привели Мамаладзе.

Мамаладзе держался на допросе нагло. Но как только речь зашла о Долидзе, он заплакал.

— Дядя Котэ был для меня отцом.

— У вас нет отца?

— Нет, он умер двадцать лет назад. Когда я вернулся из армии, мама пришла к дяде Котэ, и он согласился дать мне работу. Знаете, какой это был человек?! Голова всех родственников! Если в семье что-нибудь происходило и случалось — в радости и в горе шли к нему. С просьбами, за советом. Никому он не отказывал. Всем помогал.

— Сколько лет вы работали личным шофером Котэ Георгиевича?

— Два года.

— Вы пользовались его доверием?

— Конечно! Дядя Котэ доверял мне.

— Он давал вам поручения?

— Давал. Отвезти то, привезти это.

— Что именно?

— Документы всякие.

— В пределах города или вам приходилось выезжать в колхозы и совхозы?

— В пределах города.

— Машина у вас часто портится?

— Старая часто портилась, а эта — нет.

— Когда вы ее получили?

— Год назад.

— О, совсем новая машина. Хорошо бегает?

— Отлично! Я слежу за ней. Дядя Котэ во всем любил порядок.

— Много наездили?

— Сорок тысяч.

— Как вы ухитрились за год наездить в таком маленьком городе, как Натли, сорок тысяч километров?

— Я возил дядю Котэ в колхозы и совхозы. Завод имеет с ними договора. Дядя Котэ часто наведывался в колхозы и совхозы, когда собирали урожай, чтобы те не подсунули гнилье. Знаете, какие бывают люди? Подсунут гнилье, а потом разбирайся с ними.

— Бывало и такое?

— Конечно! Дядя Котэ шкуру с таких сдирал.

— С кого конкретно?

— Сейчас уже не помню, кого дядя Котэ называл. При мне ни одного случая не было. Я же говорю, дядя Котэ держал поставки под личным контролем.

— За что вы избили родственников Багиряна?

— За то, что неуважительно отозвались о дяде Котэ. Они работают на заводе, едят хлеб, который им дал дядя Котэ. Никому не позволю говорить о дяде Котэ плохо! При его жизни никто не осмелился бы рта раскрыть. Все заискивали перед ним. А сейчас можно, да? Кто плохое скажет о дяде Котэ, будет моим личным врагом. Так и запишите. За дядю Котэ я голову сложу.

…— Не очень ругаешь меня за то, что уговорил заняться этим делом? — спросил Элиава.

— Не очень, — ответил я, попивая пепси-колу в просторном кабинете секретаря горкома. — Слушай, Элизбар, а ты, по-моему, не доверяешь Заридзе.

— Не совсем так, — сказал он.

— А как?

— Как в медицине. Слышал о врачебной этике? Хирург не оперирует своего родственника. Разве в этом проявление недоверия к нему?

Я усмехнулся.

— В данном вопросе мы не продвинулись ни на шаг. Перейдем к следующему. Что за история с анонимкой на Долидзе?

— А-а, мадам Жоржолиани на меня жаловалась! История такова. Не успел я сесть за этот стол, как получил анонимное письмо. Доброжелатель сигналил, что Долидзе по дешевке закупает у крестьян фрукты, особенно в урожайные годы, когда крестьяне готовы за бесценок продать их, а разницу между установленной закупочной ценой и фактической кладет в карман. И вообще, мол, пора посмотреть на Долидзе открытыми глазами. Вашего предшественника, — обращался ко мне доброжелатель, — Долидзе подкупил. Автор признавал заслуги Долидзе в расширении и реконструкции завода, но подчеркивал, что директором движет корысть. Долидзе, мол, жулик, хорошо замаскировавшийся делец, подпольный миллионер. Эпитетов было много.

— Письмо сохранилось?

— К сожалению, нет. Понимаешь, как получилось… Я тогда знал Долидзе только по отзывам. Отзывы были — хоть памятник при жизни ставь. А тут как раз был повод поговорить с ним, так сказать, поближе познакомиться.