— Я такого не потерплю, — наконец-то прорезался голос у Христофора, и он хотел было двинуться в сторону Аны.

— Молчать! — вдруг в истерике закричал император Константин. — Не сметь с моей гостьей! Вон! Вон из моих покоев!

У брата и сестры Лекапинов от такой неожиданности в недоумении перекосились лица.

— Вон, я сказал! — еще яростнее, дрожа, кричал Константин, и даже топнул ногой. — Охрана! Где моя охрана? Где гвардия императора? Ко мне, евнух! Все ко мне! Я император Константин Седьмой Порфирородный! — сумасшествием горели его глаза.

— Хм, Константин, ты в своем уме, ты соображаешь, что говоришь? — как бы усмехаясь, спросила Елена, однако доселе не слышанные нотки тревоги зазвучали в ее голосе.

— Я в своем уме! В полном здравии! — еще громче, с надрывом стал голос императора. — Вон! Я сказал, вон из моих покоев!

Злобное удивление с гримасой презрения тенью застыли на лицах детей Романа Лекапина. Тем не менее, этот откровенный бешеный демарш, этот никогда не виданный вызов поразили их, и они не ушли, но расступились.

Сам император Константин во главе охраны вызвался Ану провожать. Идя по длинным, прохладным, сумрачным коридорам, он постоянно оглядывался, тяжело, часто дышал, и лишь у самых ворот, прощаясь, он влажными, холодными руками схватил руку Аны:

— Ана, простите… Я Вам так благодарен. Мы еще увидимся? Позвольте нам видеться.

Умиленной улыбкой засияло лицо Аны, ее очаровательные глаза увлажнились, блеснули и, часто моргая пышными ресницам, она почтительно поклонилась Константину, слегка присев.

— Ваше величество! Это Вы меня простите. Лицезреть Вас — для меня невиданная честь. Я благодарна Вам! И… Вы тоже позвольте мне с Вами еще раз встретиться… не скрою, у меня к Вам нижайшая просьба.

— Обязательно, обязательно встретимся, — еще крепче сжимал ее руку Константин. — Правда, что теперь будет, не знаю. Вы меня так заразили, — жалко улыбнулся император.

— Да, берегитесь, — они совсем сблизились и уже шептались как близкие люди или заговорщики. — Тот, кто является причиной могущества другого, уготовляет свою погибель… Но Вы крепитесь и помните: Боги любят храбрых.

— У нас один Бог.

— Да, у нас один Бог, а у них — другой. И отстоять нашего Бога дело нашей чести.

— Ха-ха-ха, — внезапно засмеялся Константин. — Мне так приятно и уверенно с Вами, что я не хочу расставаться.

— Ваше величество! Воля Ваша! Я мечтаю, что мы скоро встретимся.

— Я пришлю к Вам людей.

— Я благодарна Вам за прием, — Ана еще раз склонилась.

А за воротами дворца, несмотря на столь поздний час, горят факелы и светильники, толпится масса людей — это поклонники великой Аны Аланской-Аргунской, и в основном это молодежь, и сколько юношей — столько же и девушек.

— Ана! Ана! Ана! — загудела дворцовая площадь, народ хлынул к ней.

Вновь императорская гвардия сопровождала Ану. Факелов все больше, они окружают со всех сторон. И хотя лиц не видно, да заметила Ана, что уже совсем рядом с ней могучие телохранители Зембрия Мниха, и они раззадоривают толпу, громче всех скандируют ее имя, а возничим на колеснице оказался маленький китаец Мниха, и он, обернувшись к Ане, указал на два больших полных мешка:

— Это мелочь и сладости, — коверкая слова, пояснил он, — кидай в толпу, кидай.

Ее слава, это всеобщее ликование так возбудили Ану, что она, не задумываясь, вскочила в полный рост и обеими руками щедро стала бросать в толпу щедрые дары. Началось невообразимое.

— Ана! Ана! Ана! — казалось, ей кричал весь мир.

На значительное расстояние, до самого дворца Аны, эта толпа следовала за ней. Над Босфором забрезжил горизонт, пока Ана добралась, а находящиеся уже здесь Радамист и Артемида еще не смыкали глаз.

— Я Ваш новый слуга — евнух Стефан, — выступил вперед сухопарый старичок. — Феи, массажистка, теплая ванна — готовы.

— Ничего не хочу, ничего, — взмолилась Ана. — Хочу только спать, спать… И не будите меня, ни в коем случае не будите. Если я здесь повелеваю.

Оказалось, не она здесь повелевала. Евнух Стефан разбудил ее.

— Как Вы посмели войти в мою спальню! — возмутилась Ана.

— Я блюститель Вашего ложа и покойного сна, — невозмутимо отвечал евнух.

— Не смейте более сюда входить!

— Это невозможно, отныне я всюду буду при Вас, это моя служба, и можете не замечать меня, только приказывать.

— Тогда исчезните, я хочу спать, я устала.

— Зембрия Мних ожидает Вас, — бесстрастно молвил евнух.

— О-о-о! — простонала Ана. — Так разве я здесь повелеваю?!

— Вы, и только Вы — Ваше сиятельство. Просто Зембрия Мних сказал: так надо.

Недовольно вздыхая, Ана потянулась было к одежде. Евнух хлопнул в ладоши, и вбежали юные девчонки, стали одевать и обувать ее, потом расчесывать ее роскошные локоны.

Это обихаживание буквально заставило Анну войти в новую роль: с княжеской важностью она спустилась в зал.

— Простите за беспокойство, Ваше сиятельство, — как никогда учтиво склонился Зембрия Мних, и Ана подумала, что в ином мире проснулась. — Не терпят дела, — виновато объяснял доктор.

— Какие дела? — недоволен голос Аны Аланской-Аргунской.

— У ворот огромная толпа, Вас ждут.

— Я устала от этих людей, от всего устала. Дайте же мне отдохнуть. Вы ведь не знаете, что я еще во дворце пережила?!

— Все знаю, — в том же почтении стоял Мних. — И если честно, я восхищен, я горд за Вас… Я преклоняюсь, и всегда буду преклоняться перед Вами хотя бы за этот поступок.

— Ничего особенного, просто я защищала свою честь, — чуть смущаясь, сказала Ана, и тем не менее, от похвалы сонливость исчезла, и она будто нечаянно посмотрела на себя в зеркало. — Кстати, с чего это Вы стали ко мне обращаться на «Вы» и даже назвали «сиятельством»?

— А как же иначе, — очень вежлив Мних. — Теперь Вы одна из самых богатых и могущественных особ в империи, которой поклоняются многие тысячи людей; у Вас слава, почет, народная любовь. И необходимо, чтобы эта людская любовь не угасла, а наоборот — возрастала и ширилась.

— Я устала от людей.

— Понимаю… Но поймите и Вы, дорогая Ана, народ — это сила, это власть, это влияние. Надо подогревать Вашу популярность, всеми силами поддерживать Вашу славу и это возбуждение народа. И в результате Вы добьетесь мыслимого и немыслимого. Вы даже не представляете силу и возможности толпы.

— Вот именно «толпы», — капризные нотки прозвучали в голосе Аны, и она, почему-то сразу вспомнив манеру говорить Елены Лекапин, уже иначе продолжала. — Они меня лапают, щупают, толкают. Я их боюсь.

— Этого больше не будет… Мы изменим Ваш образ. Над этим уже работают люди в толпе, и сейчас поработают здесь над Вашим видом и костюмом.

— И что, эта толпа будет на меня просто смотреть?

— Нет. Они будут Вас лицезреть и ловить, и исполнять каждое Ваше слово.

— А что я буду говорить?

— Пока Вас будут наряжать, я все объясню… На данном этапе главное оказать поддержку императору Константину.

— Вы о чем? Какую поддержку могу я оказать императору?

— Не скромничайте, Ана… Вам это известно, и я не без ревности скажу, что Константин Вами покорен и в Вас влюблен.

— Он женатый человек! — не без досады возмутилась Ана.

— В Византии это не помеха, особенно для императора, и тем более, что его жена Елена — известная дрянь, впрочем, как и вся семейка этого выродка Лекапина… Да сейчас разговор не о любви, а о жизни, и не только императора, но и Вашей, и не скрою, и моей.

— Вы меня пугаете, — всерьез сказала Ана.

— Есть от чего, — не менее серьезен Зембрия Мних. — Именно под Вашим влиянием император Константин вроде бы ожил и свершил доселе невиданный, но давно необходимый и ему и империи шаг. И если до сих пор Роман Лекапин изживал зятя морально, то теперь он попытается извести его физически, и без особого труда… Наша цель — воспрепятствовать этому.

— И как мы это сделаем? — от этих дворцовых интриг, в которые она невольно влипла, Ане стало не по себе.