Мехтиев подошел к Сантосу, в раздумье лепившему что-то из хлебного мякиша, перекинулся вполголоса короткими фразами с Джангиром и Гладышевым, затем вплотную подошел к лежавшему на нарах Баранову и громко сказал:
— Встаньте, Баранов!
Тот чуть поднял голову, удивленно посмотрел сонными глазами на Мехтиева и спросил:
— В чем дело, что вам нужно?
Николай Гладышев металлическим звонким голосом повторил:
— Встаньте, Баранов!
Баранов поднялся, сел на нарах, лицо его сразу посерело, глаза испуганно забегали. Он заволновался, чувствуя, что над ним нависла какая-то гроза.
— Не беспокойтесь, Баранов. Бить вас здесь не будут, хоть и следовало бы. Не хочется о такую дрянь, как вы, руки марать. Но слушайте внимательно, что вам скажет товарищ Мехтиев.
— Разговор очень короткий, — начал Мехтиев. — Вы — предатель и доносчик, Баранов, вы — продажная шкура. Сейчас некогда разбираться во всей мерзости, которую вы натворили, поэтому предупреждаем вас: как хотите, какими угодно способами действуйте, говорите что угодно тем, кто вам платит, но говорите только обо мне, только обо мне — большевике Усейне Мехтиеве, и упаси вас бог назвать еще хоть чье-нибудь имя. Вы должны уйти из этой камеры, уйти сегодня же. Как? — это ваше дело. Вы поняли меня, Баранов?
— Но я… я… — пытался возразить дрожащим голосом Баранов.
— Молчать! — гаркнул Николай Гладышев. — Дискуссии не будет. Стучите в дверь, требуйте свидания со следователем. Убирайтесь из этой камеры!
Баранов подошел к двери. Он стоял перед «волчком», не зная, что делать. Потом слегка постучал в него пальцем, потом, видимо чувствуя на себе десятки глаз, забарабанил сильнее. «Волчок» щелкнул.
— К следователю, мне нужно немедленно к следователю! — истерически завопил Баранов.
«Волчок» закрылся. Стояла тишина. Угнетающая, страшная. Сколько времени прошло, никто не знал. В это время открылась дверь, и надзиратель произнес:
— Баранов, к следователю.
Втянув голову в плечи, Баранов вышел из камеры.
Часа через два в камеру вошел младший надзиратель, завернул в одеяло вещи Баранова и унес их.
— Ну, товарищи, теперь мы можем говорить откровенно, — сказал Усейн Мехтиев. — Али-аскер, ты пришел последним, начинай.
Али-аскер рассказал о крестьянских восстаниях в районах, о забастовке в Черном городе, о матросах, которые разоружили охрану береговой артиллерии, сняли замки с орудий, установленных на Баиловских высотах, и захватили радиостанцию. Красная Армия на подступах к Баку. Говоря о левых эсерах, Али-аскер добавил: ЦК требует беспощадного подавления этих жалких авантюристов.
— Большевики тысячу раз правы, — заговорил вдруг молчавший до этого Сантос. Он поднялся во весь рост. — С ними надо быть беспощадными! За годы, прожитые в России, я убедился в том, что самая чистая, самая честная партия, несущая всему угнетенному миру освобождение, — это партия рабочего класса, приверженцы Маркса и Ленина — ваши большевики! — с силой произнес он. — Не знаю, кто здесь сидит, — он оглянулся вокруг, — но попал я сюда по нелепой случайности. Я сочиняю музыку и рисую. Приехал в Баку, чтобы добраться до Батуми, а оттуда попасть на родину… Кто знает, может быть, и среди вас есть предатели и трусы. Но я теперь не боюсь никого… Я сочиняю музыку. Я хочу своей музыкой служить революции… — Он облизал пересохшие от волнения губы и с новой силой продолжал: — Меня, видимо, расстреляют. Кто-то донес им, что я — автор гимна революции и будто бы прибыл сюда с турками. Что я — шпион Москвы. — Он умолк, закурил папиросу. — Я верю тому, что моя Греция тоже будет свободной. Монархии не будет. Вражде наших народов придет конец.
По коридору без конца ходили люди. Одна за другой открывались и тут же захлопывались двери. Было ясно слышно: одних вводят, других уводят. Открылась и камера, где был Мухтар. У порога стояла новая партия арестованных. Их было пятеро. Среди них оказался и друг Сулеймана Гасан. От него узнали, что в городе идут повальные аресты. Коротко, точно рапортуя, Гасан рассказывал:
— Оружие в руках рабочих. Последняя партия, которую привез из Астрахани Шахов, роздана до последнего патрона. Не сегодня-завтра мусаватисты убегут… На помощь нам идет Одиннадцатая армия. Город накануне вооруженного восстания. Нет, аресты не помогут. Обо мне полиция ничего не знает. Меня захватили только по подозрению. Кто-то донес им, будто я сказал, что армяно-турецкая резня в Шуше — дело рук мусаватистов и дашнаков.
— По указке англичан, — заметил Мехтиев.
— Из нашей группы на свободе Сергей, газета наша живет и действует! — продолжал Гасан.
— Радоваться рано, — с грустью заметил Гладышев. — Не ровен час… нужно быть готовыми ко всему. Мусаватисты и их покровители на любую подлость способны…
— Лично я готов ко всему, даже на смерть. И верю, что час победы совсем близок, гибель мусаватистов неизбежна…
О событиях в городе заключенные знали из записки, пришедшей с воли, но только сейчас со всей остротой они поняли, какая страшная угроза нависла над ними, и прежде всего над Усейном Мехтиевым. А тот, видимо почувствовав настроение товарищей, с широкой улыбкой посмотрел на Мухтара и сказал:
— Счастливый ты, парень! Сколько тебе лет?
— Кажется, пятнадцатый пошел. — Горя желанием быть взрослым, он хотел прибавить себе лишний год, но врать не стал.
— Ты будешь жить при коммунизме!
Люди шутили, рассказывали анекдоты, спать никому не хотелось.
Ночью Мехтиева увели. Прощаясь, он пожал всем руки и, задержавшись у двери камеры, сказал:
— Прощайте, друзья. Не теряйте надежды. Свобода у ворот Баку.
Двадцать восьмого апреля на рассвете заключенных разбудил какой-то неясный, но грозный гул, доносившийся снаружи. Слышались глухие удары, отдаленный треск. Мухтар не понял, что это. Он никогда не слышал такой стрельбы. Но Сантос вскочил с нар, дотянулся до решетки и крикнул:
— Пушки стреляют! Товарищи, видимо, все началось! В городе, кажется, пахнет восстанием! Восстание!
Часовой, заметив Сантоса, крикнул снизу:
— Уйди от окна, стрелять буду!
Сантосу пришлось спрыгнуть. В прямоугольнике окна виднелось небо. Сначала багрово-красное от поднимавшегося солнца, оно посветлело, стало чистым и синим, как после весеннего дождя. Мухтар не выдержал, он взобрался на нары, ухватившись за решетку, подтянулся к ней и вдруг увидел корабль. На мачте его реял красный флаг. Корабль, видимо, шел откуда-то издалека, а когда он повернулся носом к берегу, за ним показались силуэты еще нескольких кораблей.
— Смотрите, смотрите, корабли с красными флагами! — вскрикнул Мухтар. — Революция! Революция!
Тесня друг друга, все вскочили на нары, каждому хотелось своими глазами увидеть корабли с красными флагами. Действительно, несколько кораблей под красными флагами стремительно бороздили береговые воды. Дула их пушек были направлены на город. Узники бросились к двери и начали барабанить в нее кулаками. Застучали и в соседних камерах. Послышались громкие голоса, зашумела, залихорадила вся тюрьма. И в этом шуме Сантос крикнул:
— Споем «Интернационал»! — и первый запел.
Сидящие в камере вмиг поддержали его. Мухтар услышал эту мелодию вновь.
Дирижируя, Сантос пел на родном греческом языке. Мухтар решил, что мелодия и слова принадлежат ему. Он завороженно смотрел на него и думал: «Какое счастье сочинять музыку!»
Грозно гудела Баиловская тюрьма. Заключенные снова и снова подхватывали «Интернационал». Вырываясь из-под каменных сводов, гимн летел на волю.
Когда кончили петь, Мухтар подошел к Сантосу и так любовно, тепло посмотрел на грека, что тот смутился.
— Спасибо вам, товарищ Сантос. Очень спасибо. Хорошую музыку вы сочинили, — сказал Мухтар. — Просто душу волнует… И замечательные слова подобрали… Это про рабов сочинили?