— Слушайте меня все, мужчины, женщины и дети! Эта девушка пошла навстречу смерти, чтобы не жить в рабстве. И мы похоронили ее здесь, у самой дороги, как символ любви к жизни и свободе! Пусть каждый прохожий, кто бы он ни был — араб или турок, армянин или еврей, мусульманин или христианин, — знает, что здесь покоится девушка из сирийского города Хамы, что босиком прошла долгий путь навстречу правде и счастью… — Он взял горсточку земли и, поцеловав ее, первым бросил в могилу. — Дочь моя, Зейнаб, клянемся святостью твоих страданий, что никогда не забудем тебя, не допустим, чтобы твоя могила заросла бурьяном. Она будет вечно покрыта изумрудной зеленью и всегда будет напоминать о тебе, о твоей любви к жизни и свободе.

Мухтар опустился на колени, прижался щекой к земле, которая высоким бугром поднялась над его Зейнаб. Он не видел больше ее слез, не слышал ее раздирающих душу вздохов. Он плакал сам. Слезы лились на свежий холмик.

Мухтар сидел на кошме. Перед ним была расстелена пестрая скатерть. Маленькая керосиновая лампа едва освещала лица сидевших за ужином, но Расул-ата видел, что лицо мальчика почернело от горя. Мухтар почти не притронулся к еде. Расул-ата не приставал к нему с уговорами.

Семья сельского старосты была велика: семь сыновей да три дочери. Все они работали на полях помещика Сарвар-Хана, живущего в Тебризе.

Расул-ата на семейном совете решил оставить Мухтара у себя. «Пусть живет. Будет батрачить, сам заработает себе на кусок хлеба», — думал он.

За ужином стояла гнетущая тишина. Мухтар был погружен в свои мысли. Сердце его сжималось от боли, и он все спрашивал себя: «Неужели нельзя было ее спасти?!»

— Ешь, сынок, ешь, довольно слез, — промолвила жена Расула-ата.

Мухтар поднял на нее глаза и тихо сказал:

— Я отдал бы все, лишь бы она была жива, лишь бы была рядом…

Опять воцарилась тишина. Все, что он пережил вместе с Зейнаб, казалось ему сейчас сном. Но смерть ее была жестокой реальностью. Слезы душили мальчика, он изо всех сил старался подавить их.

— Твоя сестра умерла. В этом году умерло много людей. Могли умереть вы оба и все мы. Время такое тяжелое… Султан воюет с русским царем, а страдает народ… Видал небось, кругом англичане, феранги[26]. А совсем рядом с нами, в сорока километрах отсюда, стоят русские казаки… Много их в Тебризе.

Мухтар вспомнил Чеботарева и стал припоминать слова, которым его научил Чеботарев на «Меркурии».

— Я ехал с одним русским, они очень добрые.

— Не говори так, мальчик мой, среди них всякие есть, — возразил старик. — Я видел, как они избили одного своего солдата только за то, что тот начальнику не отдал честь. Бедняга был еле живой.

Ночь Мухтар провел у Расула-ата. Он много раз просыпался и думал: «Русские рядом, в Шарафхане и в Тебризе. Кто они? Друзья или враги Ленина?» Едва рассвело, как он поднялся с постели. Собственно говоря, это была не постель, а одеяло, которым укрывалась Зейнаб, оно одновременно служило ему и одеялом, и матрацем. Мухтар не совершил омовения, как это делала вся семья хозяина перед молитвой, а только умылся. Он не отдал дань аллаху. Такое поведение юноши, видимо, но понравилось набожному Расулу-ата.

— Сын мой, от людей ты можешь отвернуться, но от всевышнего нельзя… — сказал он при всех, как только было покончено с утренним чаем.

Мухтар, опустив голову, молчал. «Все зло на свете совершается его именем, — думал он. — Он даже не сохранил жизнь Зейнаб. На что мне такой бог!»

— Молчишь, тебе стыдно! — продолжал хозяин.

— Отец моих детей, не терзай его. Аллах да будет ему судьей! — вмешалась в разговор жена Расула-ата.

Мухтар встал.

— Далеко собрался? — мягко спросил хозяин.

— В Тебриз! — не поднимая головы, ответил Мухтар.

— Мальчик мой, Тебриз большой город, думаю, больше, чем твой Багдад, и там сейчас очень тревожно. Русские войска хозяйничают, возможны всякие неожиданности. Ты погибнешь там!

Мухтар задумчиво смотрел в окно.

— Ну, что ж поделаешь, если такая моя доля…

— Ну что ж, иди, — нахмурился Расул-ата.

Мухтару стало стыдно, что он обидел доброго старика.

— Спасибо вам за все, — смущенно сказал он и, взяв свою котомку, направился было к двери, но, обернувшись, добавил: — Отец, с самого рождения я не знаю ни одного счастливого дня. Видно, несчастье написано мне на роду. Мои отец умер на финиковых плантациях, а мать — от горя по нему… Я остался круглым сиротой восьми лет. — Глаза его затуманились слезами, голос задрожал. — Я должен попасть в Тебриз, а оттуда, если судьбе будет угодно, пробраться в Россию.

— В Россию?! — воскликнул староста. — Да в своем ли ты уме, сынок? Там, говорят, какие-то большевики, во главе с пророком Лениным, с одной стороны, и люди бывшего царя — с другой, они между собой воюют. Куда же ты пойдешь?!

«Разве Ленин пророк? — опешил Мухтар. — Может, и вправду это тот мехти, о котором говорится в коране?»

— Ничего, я свою дорогу найду, — ответил Мухтар и покинул приветливый дом старосты.

Шли Дни. Мухтар приближался к Тебризу. Добравшись до местечка Шарафхан, он обрадовался. Здесь можно было сесть на поезд. От Шарафхана до Тебриза 12–15 часов езды по железной дороге. В вагоне негде яблоку упасть. Слушая монотонный перестук колес, Мухтар молча стоял у окна. Ему не верилось, что он едет один, без Зейнаб.

Время от времени кто-нибудь затягивал тоскливую песню — азербайджанцы любят петь. Мухтар с трудом разбирал слова, но мелодии, полные грусти, глубоко трогали его.

На станции Софияна Мухтар, обратившись к незнакомому попутчику, попросил у него стакан, чтобы напиться. Тот, протянув Мухтару стакан, сказал:

— Братец, смотри не урони, а то хозяин в семь раз дороже сдерет за него!

— Хорошо, эфенди.

Незнакомец уловил акцент Мухтара.

— Ты турок?

— Нет, араб.

— А кто у тебя в Тебризе?

— Никого!

— Так зачем же ты едешь туда?

— Да так… по воле аллаха.

Мухтар коротко рассказал о себе, конечно не касаясь ни Индии, ни колледжа, ни своих намерений. Зато он подробно рассказал о «сестре». Когда он говорил о Зейнаб, голос его задрожал и хлынули слезы.

Попутчик, искренне сочувствуя юноше, произнес:

— У горя полон колодезь слез, но плачут только слабые, беспомощные люди, а ты, как я погляжу, не из таких. Твою Зейнаб убила не болезнь, а люди… Те, от кого вы убежали, от кого стонет свет, точно удавы, душат нас. Но ты должен вернуться на родину. Помни, любая птица, куда бы ее ни занесло ураганом, всегда возвращается в свои родные места.

По обе стороны дороги, ведущей в Тебриз, стояли палатки царских войск. Здесь были конные казаки и пехота.

— Это кто такие? — полюбопытствовал Мухтар.

— Русские аскеры.

— Вот эти русские? — удивился Мухтар. — А почему они здесь?

— Этих солдат не пускают сейчас на родину, в Россию, вот они и топчут нашу землю, — сказал новый знакомый. — Говорят, они скоро уберутся отсюда. Царские генералы хотят использовать их против революции.

Мухтар промолчал. Вдруг его собеседник, показав на зеленеющие впереди деревья, воскликнул:

— Вот уже и Тебриз! Где же ты будешь жить? У кого найдешь приют?

— В мечети! Там всем найдется место. И работу найду.

— Эх, не так-то просто найти работу, как ты думаешь. Пойдем ночевать ко мне, а завтра что-нибудь придумаем.

Мухтар охотно согласился.

Поезд прибыл засветло. От вокзала до города было очень далеко. Мухтар помог новому знакомому нести вещи. Они шли не спеша. По обе стороны улицы, глядя в небо, стройными рядами стояли серебристые тополя. Глянцевитые листья тихо шелестели, как бы приветствуя путников. По арыкам бежала шумливая вода. Из садов доносилось веселое щебетание птиц.

— Тебриз — райский уголок! — сказал попутчик Мухтару. — Но тебе здесь будет тяжело.

Мухтар не ответил. Он и не думал задерживаться в Тебризе. Сейчас его радовало, что он идет не один, а с этим добрым человеком и никто его не останавливает, ни о чем не спрашивает. «Да и кому я нужен, — говорил себе Мухтар, — таких оборвышей, как я, полно».