—Нет, это, бей меня Перун, — невесть что, — возмущался молодой комиссар, — ты пойми, пане: мое положение — самое глупое, самое отвратительное! От меня настоятельно требуют сведений, указаний, как стоит дело с Ханенко, а я отмалчиваюсь, выбрехиваюсь — и все через этого, пся крев, посла! Татаре ли его накинули арканом, Дорошенко ли посадил его на палю, или он валяется по шинкам пьяный, как хлоп, — бес его ведает, а ты вот сиди в этой скучной трущобе и жди!

—Да, что трущоба, то трущоба! — согласился Тамара. — Людям, которые привыкли к роскошной жизни, с шумным весельем, с шляхетской фантазией, с пышными пирами, с возлияниями Бахусу и с жертвоприношениями Киприде, — здесь тощища смертная!

—Я до такой степени отупел от досады, что, представь себе, пане, бывают моменты, когда даже ни о чем не хочется думать!

—- О, бросил бы ты, любый пане, все думки, коли б мне не несчастье!

—Какое? В чем?

—Да в том, что у меня была выхвачена и припасена для панской милости такая квиточка, что пан бы облизал себе пальцы: красавица, зорька небесная и совершенно невинный птенчик! Представь себе, пане: ясная, как раннее утро, нежная, как лепесток розы, и при этом темные брови и темные с поволокой глаза… Вообрази себе ангельское выражение личика и в глазах целое пекло… Это очарование! Самые противоречия имели такую обаятельную силу, что я, пресыщенный уже наслаждениями жизни, приходил в трепет, помышляя о восторгах блаженства.

—И где же это чудо?

—Увы! Улетело, исчезло!

—Жалко… Ну, мы поищем твою красавицу, дай только успокоиться, а то все мысль сворачивает на этих проклятых смердов схизматских: все вот только и мечтаешь о том, как бы их скрутить да закрепить навеки за нашим благородным рыцарством… Окажи я эту услугу Речи Посполитой — и моя карьера обеспечена! Сорвется рыбина с гака — и я осмеян, погиб! За меня ведь коронный гетман Собеский руку держал и доказывал, что такие комиссии лучше поручать молодым, энергичным, способным шляхтичам, чем обленившимся старцам. Теперь ведь у нас, понимаешь, новый король, Михаил Вишневецкий, сын вечно чтимого, вечно славного Яремы, так с новым молодым королем пошли новые порядки, молодых шляхтичей начали, как видишь, призывать к делу.

—И добро, — кивнул головою Тамара, — старый-то король Ян Казимир натворил делов со старьем, так что пришлось положить ноги на плечи да показать пятки.

—Ха, ха! Верно! А теперь нам открыта дорога… И вот приходится мне оправдать мнение моего родича!

—Понимаю, коханый пане, твое положение и сочувствую, — опорожнил кубок Тамара и поспешил снова его наполнить темной жидкостью. — Только вот мое мнение…

—На Бога, пане, разъясни мне все и посоветуй, что делать, — прервал его ротмистр, — ты ведь знаешь и здешний край, и нравы его, и всякие каверзы да пакости, каких тут ожидать можно, особенно теперь, в этом омуте…

—Что ж я могу… Конечно, мне все досконально известно. Я их всех, шельмецов, насквозь вижу…

—Так помоги же мне разобраться, во–первых, за твои услуги я лично поблагодарю, а у Фридрикевича найдется чем поблагодарить…

—Ого–го! Ласковый пане! — захлебнулся от восторга Тамара и поцеловал неожиданно своего собеседника в плечо.

—А во–вторых, — продолжал ротмистр, поощренный изъявлением признательности, — Речь Посполита даст тебе за то важный пост… Я похлопочу… Постараюсь… Наконец, в–третьих, — при удаче с Ханенко ты, благодаря моей протекции, можешь стать у него правой рукой и, чего доброго, можешь со временем овладеть булавой, ведь теперь у них что приход — то и поп, что ни сброд — то и гетман!.. А мы бы тебя поддержали…

—О, на пана Езуса и на Матку найсвентшу! — воскликнул патетически, потрясенный такою мыслью, Тамара. — Весь к панским услугам, лежу у панских ног! А если бы мне выпало такое счастье, то клянусь быть рабом Речи Посполитой, исполнять все ее веления, способствовать осуществлению всех ее стремлений…

—Я не ошибся в тебе, мой пане! — пожал Фридрикевич руку Тамары. — Ты хотя и схизмат, но у тебя в жилах благородная шляхетская кровь… И это оценится, только не плошай и дерзай!

—Да я, если захочу, так и Дорошенко, этого татарского ставленника, и Многогрешного заткну за пояс, потому что и эдукацией, и мозгами, и знанием быдла я выше их… Это верно! При мне эти гетманишки только и жили моим умом, без моего указания — ни шагу!

—Ой, на милость, пане! — улыбнулся снисходительно ротмистр. — С тобой, значит, страшно и компанию водить?..

—Врагам моим, — подчеркнул самоуверенно бежавший с родины и искавший по чужим углам ласкового хлеба Тамара. — А друзьям за моей спиной спать можно спокойно… Оберегу и сокрушу всякого, кто вздумает нарушить покой… Я отчаянно храбр и беспощаден…

—Так выручи же, пане! — протянул руку Фридрикевич.

—С удовольствием! Только вот что, прикажи, пане, подать лучше мальвазии: она просветит ум и даст полет фантазии, а то мед этот, по правде сказать, — бессильная кислятина.

Фридрикевич хлопнул в ладоши. Явились слуги и принесли, по требованию его, две пузатых сулеи с темно–малиновой, густой, словно прованское масло, жидкостью. Тамара сейчас же налил себе и хозяину по ковшу этой душистой настойки и, опробовав ее, одобрительно замычал.

—Сто дьяблов с ведьмой в придачу, если эта смесь не придает жизненных сил! — воскликнул он после второго ковша. — Но, теперь к делу. Ханенко — травленый волк и знает, почем ковш лиха: пустого, ненадежного человека он не пошлет; посол его не попадет ни в лапы татар, ни в когти Дорошенко, — это верно! Значит, с ним приключилась какая-либо особая, не рассчитанная беда… Но дело не в том, — пусть бы и подох, — мало нужды, а дело в том, что между Ханенко и панской милостью кто-то стал на пути и мешает нашим сношениям: ведь мы уже третий раз извещаем Ханенко, что посла его нет, а он все пишет, что дал широкие полномочия послу, за которым вслед выслал почт — кончать с Польшей, как ей любо. Выходит, что он наших листов не получает и даже не знает, что и его посол, и его почт застряли у черта в зубах…

—Да, это так, ты прав, но как же помочь этому горю? Как найти такого пройдоху, который бы пролез у самого дьябла между рогов, а таки достиг бы Ханенко и передал бы ему наши желания? Ведь и сам-то Ханенко, наш почтенный союзник, где-то прячется, — в Буджацких ли степях, в Крыму ли, либо на Запорожье.

—Гм! Это задача… Был у меня такой слуга верный, как пес, и скрытный, как я… Так вот этот бы пролетел сквозь огонь, прополз бы по дну моря, но, к сожалению, его повесили.

—Так окажи, пане, для меня ласку, если бы вместо него… тебя.

—Меня повесить? — прервал его обалдевший Тамара.

—Оборони, Боже! Что тебе в голову пришло? Нет, я о том прошу, чтоб пан сам отправился к Ханенко, раз, — при панской доблести и остроумии, тебя никто не остановит в пути, два, — ты поставишь ему на вид наши условия, — я дам полномочия, и наконец, это будет тебе слушным часом стать в самые близкие отношения к Ханенко и получить от него генеральную должность.

Предложение это прельстило было Тамару. В последнее время, скитаясь по окраинам Польши без дела, околачиваясь то там, то сям, из шляхетской милости, он дошел до последней крайности, до нищенства, посольство же от комиссара давало ему и средства и почет, но, главное, — при таком уполномочии он совершенно легко мог стать у Ханенко его правой рукой, а там дальше открывалась еще более радужная перспектива. Сообразив это, Тамара сразу было ответил:

—Великолепно! Еду!

—О, как я рад! Я не забуду пану этой услуги! — воскликнул Фридрикевич, обнимая своего нового посланника. — Теперь вспрыснем дорожку, сделаем распоряжение, да не будем тратить золотого времени.

—Да, да, — произнес уже менее радостно, а более озабоченно Тамара, — хотя спешить-то нечего, — нужно сначала выяснить, обдумать все.

—Медлить нельзя! Тут каждая минута дорога, да и выяснить все можно лишь на месте.

—Конечно; но нам неизвестно даже, где искать Ханенко, на Запорожье ли, или у татар?