—У тебя золотая голова, пане! — вскрикнул в восторге Фридрикевич, когда Тамара умолкнул. — Клянусь моим патроном, я никогда с тобой не расстанусь.

—Благодарю, благодарю, рад служить всем, чем могу, товарищу, — отвечал польщенный этим восторженным отзывом Тамара, — надеюсь, что цепи дружбы окажутся крепче сетей амура, и мы обделаем еще с паном не одно веселенькое дельце. Одначе времени даром терять нечего… Лишь только выйдет наша черничка — сейчас же лети в Пологи. Сани уже ожидают вас у монастырских ворот, люди знают дорогу, через час вы будете в церкви и…

—Как, — перебил его изумленно Фридрикевич, — разве ты не едешь с нами?

—Хе, хе, хе! Плохой из тебя политик, пане! — рассмеялся мелким смешком Тамара и слегка дотронулся до груди Фридрикевича. — Подумай сам, что бы вышло, если бы я поехал с вами? Да если бы только красотка увидела меня, она сразу поняла бы, что ее везут и…

—Ты прав, тысячу раз прав, друже! — перебил его поспешно Фридрикевич.

—То-то же, ведь я уже недаром просидел целую ночь, обдумал все от альфы до омеги! Итак, я постараюсь на время не показываться в Остроге, кстати, вот только что получил от своего управителя письмо: просит меня немедленно в мои поместья в Литву, вот я и слетаю туда… А ты, пане, сослужи мне службу: если там в Остроге рассердятся за несвоевременную отлучку, замолви словечко!

—Горой встану!

—Спасибо! — Тамара с театральным пафосом пожал руку Фридрикевичу и продолжал деловым тоном: — В две недели я покончу свои дела и возвращусь к пану назад, а когда пройдут первые медовые недели, я уверен в том, что Галина будет благодарить меня до конца своих дней за то, что я вырвал ее из рук грубого хама и передал отважнейшему и, прости за правдивое слово, прекраснейшему из всех рыцарей Речи Посполитой.

Багровое лицо Фридрикевича заблистало от удовольствия.

—Пан — мой первый друг, — воскликнул он, захлебнувшись.

—Благодарю! — Тамара скромно наклонил голову. — Но ловлю пана на слове… Видишь ли, пане… неожиданный отъезд… обоз мой в Остроге… путь далек… а потому, если бы ты мог ссудить меня несколькими сотнями…

—Цо то? Я должник пана, а пан упоминает о ссуде! — перебил Тамару Фридрикевич и, поспешно распустивши свой толстый кожаный черес, вынул из него несколько свертков золотых монет.

—Здесь двадцать тысяч злотых, столько же отдам пану, как только увидимся снова!

При виде столь значительной суммы с груди Тамары словно скатилась громадная тяжесть.

—Вот оно, истинное рыцарство! — вскрикнул он в восторге, подымаясь с места.

Сияющий от блаженства Фридрикевич заключил его в свои могучие объятия, и приятели заключили братским поцелуем свой торг.

Наконец из монастырских дверей показалась Галина, в сопровождении матери казначейши, матери игуменьи и других важных лиц монастыря.

Фридрикевич радостно распрощался со всем синклитом монастыря и, взяв Галину за руку, повел ее к воротам.

У ворот их уже поджидали обшитые сани, запряженные четверкой горячих вороных лошадей. Небольшой отряд из нескольких всадников окружал сани.

С самой нежной предупредительностью усадил Фридрикевич свою жертву, окутал ее ножки медвежьей шкурой и, заняв место рядом с нею, крикнул кучеру: «Гайда!»

Раздался звучный лязг бича, лошади рванули, и сани понеслись стрелой по пушистому снежному ковру.

Кругом свирепела метель, но дорога от монастыря к Пологам лежала через густой лес, и ветер не давал себя так чувствовать, как в открытом поле.

Неожиданное счастье, близость, предполагаемого свидания с Мазепой привели Галину в какое-то восторженное состояние.

Все восхищало ее: и свежий морозный воздух, и быстрота бега коней. Прелестное личико девушки с блиставшими, как звезды, глазами казалось еще прелестнее.

Она беспрерывно забрасывала Фридрикевича вопросами о Мазепе, о том, как им удалось отыскать ее убежище, и громадный, грубый, как бык, шляхтич просто таял от блаженства вблизи этого нежного и чистого существа.

После получаса такой езды вдали перед путниками показалась почти засыпанная снегом деревушка, на конце которой виднелась и ветхая, покосившаяся и почерневшая от времени церковь. Кучер лязгнул длинным бичом, и сани лихо подкатили к окружавшей церковь ограде. Фридрикевич быстро выскочил из саней и, подхвативши Галину на руки, понес ее, как перышко, к раскрытым дверям церкви. Сопровождавшие их всадники также спешились и последовали за своим паном.

В церкви все было уже готово к венчанью. Войдя в притвор, Фридрикевич опустил Галину на пол. Галина окинула взором всю церковь и, не заметив в ней Мазепы, обратилась тихо к Фридрикевичу, слегка зардевшись от смущенья:

—А где же, пане, Мазепа? Я его не вижу…

—Не знаю, моя ясная панно, должно быть, прибудет сейчас, — ответил Фридрикевич, подкручивая ус и пожирая девушку глазами.

В это время у ограды раздался громкий топот. Галина вздрогнула и с ожиданием устремила свой взгляд на двери, но, к страшному ее разочарованию, в церковь вошел совершенно незнакомый ей шляхтич, весь запушенный снегом.

Подойдя к Фридрикевичу, он отвесил ему низкий поклон и сообщил, что генеральный писарь Иван Мазепа, не имея никакой возможности отлучиться в это время из Острога, просит пана Фридрикевича сделать ему еще одну ласку, а именно: постоять за него во время венца и, как только окончится обряд, спешить, сколько есть возможности, в Острог, где он, Мазепа, поджидает их со всем свадебным поездом.

При этом сообщении какое-то смутное недоверие шевельнулось в душе Галины.

—Как? — произнесла она, устремляя вопросительный взгляд на Фридрикевича. — Разве так можно?

—Всеконечно, моя ясная панна! — отвечал тот напыщенно. — Не только простые смертные, но и короли венчаются таким образом, если дела мешают им явиться в церковь.

—Но почему же Мазепа не захотел приехать? Ведь это недолго, один только час.

—О ясная панна! Очевидно, дела самой первой важности задержали моего друга, ибо, сколько я знаю, для панны он готов очертя голову лететь на край света, а может, паны комиссары просто и не пустили его из Острога, не поверили.

—Так поедем мы к нему в Острог, — заметила робко Галина.

—В Остроге, моя крулева, есть только костелы, а православным в костелах венчаться нельзя.

Но так как Галина все еще стояла неподвижно, робкая и смущенная, Фридрикевич поспешил прибавить тоном самой благородной обиды:

—Впрочем, если ясная панна еще сомневается в чем- нибудь, то мы можем и сейчас же вернуться назад в монастырь. Как добрый христианин, я не имею права везти не повенчанную панну к холостому рыцарю, тем более, что и друг мой должен будет вскорости покинуть Острог, и поэтому панне придется обождать в монастыре. Ну, что ж, и то дело. Только жаль мне будет моего беднягу, которому из-за пустяков придется отложить свидание с нею на полгода, а может, и на год.

—Нет, нет! Ни за что! — вскрикнула поспешно Галина, услышав о возможности новой разлуки с Мазепой.

—В таком случае, ручку, ясная панна, — Фридрикевич расшаркнулся и изобразил на своем лице самую сладкую улыбку, — и клянусь, еще солнце не скроется за горою, как пан Мазепа будет уже держать свою коханую малжонку в горячих объятьях.

Галина доверчиво вложила свою маленькую ручку в громадную лапу Фридрикевича и подошла к алтарю.

Из алтаря вышел старичок священник в сопровождении двух стороживших его шляхтичей. Он ничего не слыхал из разговора, происходившего в притворе, но вся эта странная обстановка брака внушала ему сильное опасение. При виде же робкого, детского личика Галины, он инстинктивно почувствовал, что здесь разыгрывается какое-то нечистое дело. Он хотел было заговорить с Галиной, спросить, что заставило ее решиться на такой тайный брак. Но леденящий страшный взгляд Фридрикевича приковал его язык к гортани.

—Поторопитесь, панотче, и не теряйте времени даром, — произнес Фридрикевич таким тоном, что старик сразу понял, на что обрекает его малейшее сопротивление. Обряд начался. Несколько раз голос старичка настоятеля обрывался, казалось, он совершенно теряет силы, но ледяной взгляд Фридрикевича и дружественное пожатие поддерживавших старичка шляхтичей заставляли его продолжать обряд.