—Да что ты, боярин! Говорю тебе, — все до сущего младенца знают уж на правом берегу, что Дорошенко поддался туркскому султану и поддался для погибели Москвы. Да коли бы не эта поддача басурману, сам посуди, разве говорил бы Многогрешный московским послам такие слова?

—Многогрешный — дело иное; я уж и сам вижу, что он больно мятежен стал, может, и умыслил что злое, а Дорошенко — сторона. Дорошенко сам слезно просится под руку Москвы.

Самойлович опешил.

Устремив на Неелова изумленный взор, он с минуту молчал, как бы не зная, что возразить на это. Дело выходило теперь так, что против Многогрешного скоплялись улики, а к Дорошенко, которого главным-то образом и желал погубить Самойлович, начинало проявляться доверие, и именно у тех московских людей, которые считали его прежде опасным человеком и боялись больше огня.

Все это начинало возмущать Самойловича; но, владея собою, он продолжал дальше спокойным голосом:

—А с каких пор случилась эта перемена с гетманом, вспомни, боярин? — С тех пор, как стали ездить к нему Дорошенковы послы. Ведь доперше был Многогрешный верным слугою Москве!

—Гм… гм, пане судья, чужое сердце потемки, — возразил Неелов. — Кто знает, отчего и когда завелась эта крамола в сердце Демьяновом? Ведь неведомо нам доподлинно, с чем приезжали к Многогрешному Дорошенковы послы, — а голым словам, воля твоя, Москва не поверит.

Самойлович побледнел. Что ж это? Неужели так тонко и хитро воздвигнутое им здание должно погибнуть только через то, что у него нет осязательных доказательств в руках? Кровь прилила ему в голову. Не помня себя, он произнес запальчиво:

—Верь, боярин, или не верь, а только скажу тебе, что говорил мне о том, зачем приезжал сюда чернец, и о замыслах Дорошенко такой певный человек, какой знает каждую думку гетмана, как свою.

И так как Неелов все еще смотрел вопросительно–недоверчиво на Самойловича, то последний, взбешенный его недоверием, произнес вдруг неожиданно для самого себя:

—Гетманша мне рассказала про это, а она знает все, что творится при Чигиринском дворе.

—Гетманша? — Неелов остановил на Самойловиче вопросительный взгляд. Предательская улыбка заиграла вокруг его толстых губ.

Самойлович молча кивнул головою и весь вспыхнул.

—Ну, это дело другого рода, она знает, пожалуй, все. Только видишь ли… — Неелов чмокнул губами и продолжал, смотря в сторону: — Баба то она ражая, да, знаешь, вряд ли поверят ее свидетельству в Москве. Ведомо ведь всем, что гетман с ней худо живет; в монастырь сажал, под замком держал… Ну, стало быть, она за это, по злобе, на него и свидетельствует. Бабы ведь злобны да хитроумны… хотя и прельстительны…

При этих словах Неелова кровь прилила к лицу Самойловича. Он понял всю бестактность своей непоправимой выходки. Действуя против Многогрешного, он являлся перед Нееловым совсем беспристрастным человеком, даже окруженным отчасти ореолом самопожертвования, — в действиях же его против Дорошенко всякий мог заподозрить скрытую месть. Несчастная история с гетманшей была, видимо, известна и Неелову. Теперь же этим неосторожным словом, так неожиданно вырвавшимся у него, Самойлович только подтвердил подозрения Неелова и не дал ему никаких фактических доказательств.

Бешенство охватило Самойловича.

Оказывалось, что Дорошенко уже успел усыпить бдительность Москвы, и борьба, которую Самойлович считал такой легкой, принимала теперь совершенно иной характер.

Быть может, Москва уже согласилась принять Дорошенко и назначить его гетманом на обе стороны Днепра. Оттого-то Неелов так и оправдывает его и осуждает Демьяна. О, этот Мазепа, как он тонко провел его…

Самойлович побелел от бешенства. Он не мог теперь ничего сделать, у него не было доказательств: гетманшу, конечно, нельзя было ставить свидетельницей, да и показания Думитрашки, ввиду его неприязненных отношений к гетману, делались сомнительными.

Не зная, что предпринять, и опасаясь выдать себя перед Нееловым, Самойлович поднялся с места и собрался было уходить домой, как вдруг дверь отворилась, и в покой Неелова вошел один из стрелецких начальников.

—Вельможный боярин, дело к твоей милости! — произнес он, кланяясь и останавливаясь у дверей.

—Говори, что случилось, не бойся, сказывай все при пане генеральном судье, — отвечал Неелов.

—Да вот тут дело какое: услыхал я нынче, что один малый джура бает со стрельцами в караульне. Стал я прислушиваться, о чем это он речь ведет, да как услыхал о чем, так индо обомлел весь!

При этих словах Неелов всполошился.

—А о чем же он говорил?

—Да вот привел я его сюда с собою, допроси сам, боярин.

—Веди, веди! — произнес живо Неелов и, взволнованный этой вестью, поднялся с места.

Стрелец вышел.

Самойлович стоял ни жив ни мертв.

Что мог сообщить этот джура? А вдруг, как он подслушал их заговор и пришел теперь сообщить об этом Неелову? Сердце у Самойловича замерло в груди.

Минута показалась ему вечностью.

Но вот двери отворились, и в них вошел стрелец в сопровождении молоденького джуры. Из груди Самойловича вырвался облегченный вздох: мальчик был незнаком ему. Это устраняло главную опасность.

Испуганный джура низко поклонился и остановился у дверей.

—Ну, хлопче, — обратился к нему стрелец, — расскажи все, что ты знаешь, вельможному боярину; не бойся ничего, — все говори.

—Говори, говори, малец, — отозвался приветливо и Неелов, — я тебя щедро награжу за твою службу.

Но мальчик дрожал и нерешительно переминался с ноги на ногу.

—Дело в том, что малец сей был в соседнем с гетманской опочивальней покое, когда к гетману прибыл монах, — заговорил за мальчика стрелец, — вот он зря приложил в одном месте ухо к стене — ан, слышно все, о чем говорят в гетманской опочивальне. Это его забавило, и стал он прислушивать…

—Ну, ну и что же ты услыхал, да говори же, дурачок, не бойся! — произнес ласково Неелов.

Самойлович снова замер.

А что, как этот мальчишка услыхал, что Мазепа уговаривал Многогрешного быть покорным Москве?

—Услыхал я, — заговорил с трудом мальчик, — что кто-то уговаривал нашего гетмана злучиться…

—С кем?

—С Дорошенком.

—Ну, ну и еще что говорил?

—И еще говорил, что в своей хате — своя правда… И что какой-то договор можно порвать… И жаловался еще дуже на москалей.

—А гетман же что?!

—И гетман тоже москалей лаял и говорил, что треба спасать отчизну… А потом тот, другой, сказал: «Вот твоей милости лист от Дорошенка».

—А что было писано в том листе?

—Того не знаю. Гетман долго молчал, а потом стонал да плакал и сказал другому: «Так, так! Правду Петро пишет, вот ему рука моя».

—А потом о чем они еще говорили?

—Потом гетман сказал: «Давай писать уклад».

—Что ж они в нем писали?

—Того горазд не вспомню… читали и про войско, и про то, где собраться всем и в какое время.

—А про Турцию ничего не говорили? — вмешался в допрос и Самойлович.

—Про Турцию?.. Так, так, згадывали и про Турцию… что можно и Турции поддаться… Приглашает, мол, султан… Да еще тот, другой, прибавил: «Не такой страшный черт, как его малюют».

С души Самойловича скатилась каменная гора.

—Воистину Господь умудряет младенцев! — вскрикнул он с неподдельным восторгом, подымая к потолку руки.

Эти слова мальчика, видимо, взволновали и Неелова.

—А потом же что они делали? — произнес он поспешно.

—Потом тот, другой, сказал: «Дорошенко посылает тебе Спасов образ». И гетман наш клялся на том образе Дорошенку, а тот поклялся гетману за Дорошенка. И когда тот уходить стал, так попросил гетмана, чтобы бросил его нарочито в тюрьму, чтобы никто в Батурине не догадался, зачем он к гетману приезжал.

—Добро, — произнес Неелов, вынимая из кармана золотой и подавая его мальчику. — Вот тебе за службу. Получишь еще втрое, коли все будешь пересказывать, что увидишь или услышишь при гетманском дворе. А теперь ступай, да только помни, — держи язык за зубами. Поелику ежели ты кому-либо хоть одно слово из того, что знаешь, сболтнешь, так я шутить ведь не люблю: подыму тебя к самому небу. Понял?