Юлия задвинула засов и вернулась в мастерскую. Убрала с дивана одеяло и подушку. Не спеша, словно впереди у нее была целая вечность, выкурила папиросу и отправилась за ситцевую занавеску, где стоял умывальник. Сполоснула холодной, пахнущей железом водой лицо, окончательно смывая следы помады и пудры.

Когда она вернулась, на диване, кутаясь в больничный халат какого-то чугунного цвета, сидел Казимир Валер. Босой, обросший ржавой клочковатой щетиной, с опухшим несчастным лицом.

От неожиданности Юлия охнула.

Художник прищурился на лампу и хрипло попросил:

— Принеси мне глоток воды… А лучше бы — яду…

Она сразу же отправилась в кухонный закут. Нужно напоить его чаем.

Кляня себя за неумелость и беспомощность, разожгла старый примус, водрузила на него жестяной полуведерный чайник. Перемазалась сажей — грязь тут была невероятная. Пока возилась, услышала Казимира. Голос был раздраженный, полный муки. Торопливо зачерпнула из ведра желтоватой воды и бросилась в комнату.

— Де ти, в бiса, подiлася! — грубо, не глядя, позвал он. Не услышав ответа, глотнул, поморщился и с брезгливостью отстранил кружку. — Не могу… Сейчас вывернет… о, боже, голова… Ты откуда взялась? Где остальные? Где Василий?.. Вот душа-человек — все понимает. Налил стаканчик… Ви зрадили мене, люба пaнi Юлiє!

— Прекрати, Казимир, — она устало опустилась рядом.

— Погано менi… До скону…

— Что ты делаешь с собой? Ради чего ты себя убиваешь? Где твое мужество? Это не я тебя предала — ты сам превращаешь в ничто свою жизнь. По какому праву? Какой в этом смысл?

— Може, я саме цього i хочу, — пробормотал художник. — Померти… Що ти про це знаєш? Ти молода, щира та лагiдна жiночка… Що тo6i взагалi вiдoмо про те, як кожна мить перетворюється на невблаганну брудну безодню?.. Якому ceнcoвi з цим впоратися?

— Послушай… — она быстро прижалась щекой к его плечу, почувствовала шершавую грубую ткань, судорожное напряжение мышц и отпрянула. — Послушай, о каком понимании ты говоришь? Разве у нас было время узнать друг друга? Все вслепую, на ощупь, с оглядкой. Если бы мы могли хоть немного побыть вдвоем! По-настоящему, в тишине… Неужели ни ты, ни я не заслужили хоть немного счастья?

— А кто тебе сказал, что заслужили? Доля, i квит…

— Не говори так! — воскликнула Юлия. — Никто не знает своей судьбы… — она остановилась, пораженная внезапной мыслью. — Здесь, в городе, живет один человек. Я вижу его каждое утро из окна, когда он идет на службу. Пешком, в любую погоду. Сутулится, кашляет, носит мятую шляпу. Никого не замечает. Живет, как все, обычной жизнью. Это гениальный поэт, который за всю жизнь не напечатал ни строчки. И не напечатает. Все его стихи — в старой бухгалтерской книге. Он умрет, а соседи отправят ее на помойку… И ты смеешь утверждать, что твое знание глубже, больнее?! Решать, кто ты и зачем пришел в этот мир, нужно прямо сейчас, потому что все мы однажды исчезнем…

— Туда и дорога. Может, он и великий поэт, а я — старая бездарная вешалка. Спившийся маляр. Исторический хлам эпохи индустриализации…

Она подняла руку, коснулась его затылка, запустила пальцы в спутанные пряди. Чайник вскипел и залил примус. За занавеской зашипело.

— Чай у тебя есть? — спросила Юлия.

— Нету. Не употребляем-с, — к Казимиру снова вернулась раздражительность. — Постой, не убирай руку… Ты просто не представляешь, что такое — протянуть один-единственный день. Так, как я живу… И хватит об этом, оставь меня в покое, у меня башка сейчас расколется, как гнилой арбуз…

— У нас с тобой совсем мало времени. Поэтому я должна тебя попросить…

— Побудь со мной там… в спальне, — перебил он, глядя в пол.

— Не могу.

— Почему?

— Прошу тебя, выполни мою просьбу, — повторила она. — Посмотри на меня! Слушай внимательно: ты должен уехать. Исчезнуть из города. Поезжай куда-нибудь, сейчас лето, это просто. Поживи у друзей… хотя бы несколько месяцев.

— Нету у меня друзей, — отворачивая лицо, возразил он. — Разбежались. И ехать мне некуда. И вообще — с какой стати?

— Ты опять за свое, — Юлия отодвинулась. — Ну что с тобой делать?

— Найди мне выпить. Немного. Чекушку.

— Нет!

— Toдi я помру в тебе на очах. Як пес.

— Вот что мы сейчас сделаем, — Юлия встала. — Я тебя выкупаю! Будет легче, поверь. К тому же помрешь чистым…

Направляясь за занавеску, оглянулась, поймала растерянный и смущенный взгляд Казимира и едва справилась с острым желанием прижать его к себе и утешить.

Она сбросила жакет и осталась в легкой батистовой кофточке. Смешала в ведре горячую и холодную, прихватила таз, кусок простого мыла, холщовое полотенце и отнесла все в комнату. Казимир, белея в полумраке босыми узкими ступнями, рылся среди книг на полке и на ее шаги воровато обернулся.

— 3 глузду з'ïхала!..

— Не ищи. Там все равно ничего нет, — сказала Юлия, сметая все со стола и отодвигая стул. — И не вздумай сопротивляться.

— Завтра, — проговорил он. — И точка. Я моюсь дома, у Марьяны.

— Не выйдет у Марьяны. Тебе туда больше нельзя.

— Это еще почему? — надменно спросил он. — Ты, что ли, запретишь?

— Раздевайся, скорее!

— Мама дорогая!.. — Казимир, скрипнув зубами, сбросил халат и послушно шагнул к столу. Наклонился над тазом, и Юлия увидела, как его спина и предплечья стремительно покрываются мурашками озноба. Повыше локтя густо синел свежий кровоподтек.

Юлия быстро намылила ему голову и стала смывать пену, черпая кружкой из ведра. Потом накинула полотенце на мокрые волосы и опустила таз на пол.

— Становись!

Казимир откинул полотенце со лба и опасливо ступил в мыльную воду. Теперь он стоял спокойно. По спине и груди сбегали капли. Юлия поднялась на цыпочки и вскинула руки, но все равно не смогла дотянуться до холстинки, заменявшей полотенце.

— Наклонись, — проговорила она. — Я хочу вытереть… И не злись, пожалуйста!

Казимир с размаху рухнул на мокрый стул, будто у него подломились колени. Подтянул поближе таз и сунул ноги в еще теплую воду. И пока Юлия быстрыми движениями насухо вытирала его волосы, затем — очень бережно — длинную спину, грудь, плоский живот, бедра, сидел прямо, прикрыв глаза и осторожно дыша. Наконец она снова накинула халат ему на плечи.

— Сиди смирно, я вымою тебе ноги.

Он не успел возразить, а маленькие крепкие руки уже мяли его щиколотки, плескались, поглаживали стопы и пальцы.

— Перестань трястись, тебе уже не холодно… Сейчас я тебя уложу.

— Халат к чертям мокрый, — сказал он, открывая глаза. — Я кохаю тебе.

— Обещаешь уехать?

— Так…

— Завтра?

— Так.

— Пошли. Ты должен поспать…

Казимир послушно дождался, пока она сменит скомканные и грязные простыни, и лег. Юлия укрыла его, села рядом и взяла за руку.

— Иди ко мне, — позвал Казимир.

Она прилегла поверх одеяла, прижалась к нему и зашептала:

— Ты проснешься совсем здоровым. Все изменится: когда ты вернешься, будет теплая осень. Ты войдешь в мастерскую, и тебе сразу захочется работать. Вещи будут ждать тебя. Кружка. Кувшин с водой. Книги. Чисто вымытые кисти. Лист акварельной бумаги. Загрунтованный холст… Жить очень просто. Человеку нужно, чтобы ему не мешали быть самим собой и делать свою работу. Остальное не важно… Зло, ненависть, боль — все пройдет. Спи…

— Так не бывает, — пробормотал он. — Сказки… И ты из той же породы, что Хорунжий… — Казимир дернулся, сбросил ее руку, вцепился в одеяло: — Я и сейчас помню, как он бегал тут по мастерской, сверкал своими византийскими очами: «Який час, якi можливостi! Треба вipити в майбутнє!..» Ну, и где он, я тебя спрашиваю? Где?

— Успокойся! — Юлия снова обняла его. — Не нужно ни о чем больше говорить… Ты единственный, кого я люблю. Каким угодно: грубым, пьяным, глупым. Когда постареешь, когда выгонишь меня… Ты мне нужен… — Она все теснее прижималась к нему, гладила его лоб, щеки, слезы текли по ее лицу, но она ничего не замечала: — Бедный мой, родной… я увезу тебя, и никто — слышишь, никто! — тебя у меня не отнимет…