— Как вы могли так жить, Юлия Дмитриевна?

— Ты хочешь сказать — как скот на бойне?

— Мама говорит, что вас арестовали ни за что. Как тысячи других. Но никто не сопротивлялся. Не бежал, не отстреливался. Выходит, все соглашались со своим приговором?

— Были и такие, которые отстреливались. Единицы. Но ответь мне, как и куда бежать, не зная за собой вины? Как выстоять на допросах, где каждое твое слово будет повернуто против тебя, а любой протест не будет услышан? Как выжить, если пропасть между тем, что человек говорит, и тем, что он думает, с каждым днем становится все шире? Если существует только дьявольская логика, ничего общего не имеющая со здравым смыслом? И люди гибли, оговаривая себя и других, словно в бреду, и исчезали без следа… Но не об этом я думала все эти годы в лагере.

Они остановились в первой попавшейся подворотне, прячась от ветра.

— Тарас, нет ничего более простого и косного, чем обыденное существование человека. Со всеми его радостями и горестями. В делах и заботах, разговорах о погоде и детях, в маленьких удовольствиях, во всем, что кажется привычным фоном жизни. Мы жили, ни о чем не задумываясь, будто не было голода и смертей, бесчисленных унижений, будто не было садистов и сумасшедших, святых и героев. Мы каждый день, сами того не сознавая, ступали по почве, пропитанной кровью, ели и пили, заказывали одежду, читали книги, смотрели спектакли, ходили на концерты. Даже смеялись. И любовь оставалось любовью. Но каждый миг был наполнен страхом физического уничтожения и ожиданием позора и страдания, и все это парализовало волю… Знаешь, как мне удалось продержаться, когда меня сутками допрашивал необразованный, жалкий, сам трясущийся от страха мальчишка, сверяя по бумажке имена, которых я вовек не слыхала? Знаешь, почему я выдержала холод, голод, боль и не сошла с ума, когда у меня на глазах убивали? Я цеплялась за жизнь, за каждую ее минуту, и твердила себе: ты обязана выжить. Потому что кроме ненависти во мне никаких других чувств не осталось.

— Ненависть? Вы имеете в виду Сталина?

— Нет, — она сделала над собой усилие. — Я берегла в себе ненависть к человеку, который когда-то назывался моим мужем. Как драгоценность, хотя говорят, что так не должно быть, ненависть разрушает. А тот, о ком ты вспомнил, — он никто. Просто труп. И при жизни он был говорящим трупом. Недаром помер в полном одиночестве, в луже собственной мочи… Давай возвращаться, Леся, наверное, уже волнуется… Ты думаешь, все это кончилось? И не надейся, дорогой мой.

— Мама не хочет говорить о прошлом.

— А зачем? У нее был выбор — ты. Остальное со временем узнаешь сам…

Тарас обещал писать и сдержал обещание. Письма от него в Киев приходили редко — многостраничные, сумбурные, с множеством вопросов, на которые она отвечала сдержанно. Олеся писала чаще, адресуясь сразу к обеим — Майе и Юлии. О детях, о Никите и его здоровье, о своих учениках. Пришло несколько увесистых бандеролей из разных городов без обратного адреса — сразу после того, как на короткое время открыто заговорили о тех, кто, как выяснилось, безвинно погиб. Там были воспоминания и старые письма. Майя начала создавать картотеку и собирать газетные и журнальные вырезки. Тогда же Олеся прислала заказным толстую тетрадь, исписанную ее убористым почерком. Статьи и неопубликованные рассказы Хорунжего, восстановленные ею по памяти. Настоящий его архив Юлия даже и не пыталась разыскивать — на все ее запросы о семье сестры ответа не было.

Евгения, племянница Майи, свозила их на выставку в какой-то частной квартире на окраине. Было много молодежи, и живопись оказалась замечательная. В дальней комнате среди дюжины других работ Юлия увидела два полотна, подписанных «Чаргар». Ниже стояло: «Из частной коллекции».

Но и этот короткий просвет вскоре закончился.

Спустя несколько лет Олеся сообщила о смерти Никиты Орлова. Ее младший сын женился, Тарас остался при кафедре в Ленинграде. Она разменяла квартиру — адрес, соответственно, другой. Здорова, хочет приехать в Украину — повидаться.

Однако еще до того у них побывал Тарас. Он сразу же влюбился в Клев, перезнакомился и подружился со всеми, с кем довелось увидеться за те две недели, что он провел у Майи. Она не сводила с него глаз, загадочно щурилась, а когда он уехал, сказала подруге: «Ты что, матушка, совсем ослепла? Этот молодой человек — вылитый Петя Хорунжий!»

Юлия Рубчинская встречала Олесю на Центральном вокзале летом семидесятого. Майи уже не было в живых. Это был первый приезд Олеси в Киев; за ним последовали другие — не каждый год, однако за долгие годы таких поездок набралось немало. Там, у себя, Олеся работала — вела музыкальный кружок и по-прежнему давала уроки фортепиано. Она вдруг начала резко седеть, коротко подстригла и покрасила волосы, и от этого, при ее высокой крупной фигуре, стала похожей на спортивного тренера. Такой ее и увидела Юлия в тамбуре плацкартного вагона скорого «Москва — Киев»: короткие черные кудри над яркими глазами, скуластое горбоносое лицо, твердый рот, крепкие белые зубы, на согнутом локте — раздутый вещмешок. Она спрыгнула на перрон — в кедах и мятых тренировочных брюках, и они обнялись. Олеся буркнула, пряча мокрые глаза: «Ты так и не бросила курить. А ведь обещала!»

«Не выходит…» — счастливо воскликнула Юлия.

Она теперь казалась меньше, суше Олеси, моложе своих шестидесяти. Юлия подкрашивала губы, закалывала легкие, ставшие пепельными волосы на затылке, открывая маленькие аккуратные уши и шею, схваченную плотной ниткой бус или черным шелковым шарфиком. Этот наряд был предписан службой все в том же научном издательстве, куда Юлию устроила вездесущая Зина Гольцер еще при жизни Майи. Не сговариваясь, обе женщины прошли в вокзал, к кассам, и купили два билета на поезд, через день уходивший в Харьков. На выходе Юлия поймала такси.

«Не понимаю, — сказала Олеся позже. Они сидели за кофе на кухоньке Юлии, за окном сияло солнце, ворковали голуби. — Зачем мы туда едем? Что за охота ворошить пепел? Как такое вообще могло в голову прийти? Там даже негде остановиться — никого не осталось!» — «Пойдем в тамошний писательский союз…» — «Нас там только и ждали, — усмехнулась Олеся. — Здрасьте, товарищи! Я — падчерица Петра Хорунжего, а это — вдова Вячеслава Карловича Балия. Помните такого? Нам бы ночку-другую перекантоваться…» — «Вернемся с вечерним поездом. Надо побывать на кладбище». — «Надо, — вздохнула Олеся. — Иначе он не стал бы ко мне по ночам приходить…» — «Кто?!» — «Что ты всполошилась? Петр, кто же еще. Совсем молодой. Сядет на стул у кровати, смотрит и молчит. Знаешь, я даже начала к ночи комнату прибирать. А однажды привезла с дачи его любимые ромашки. Тогда он заговорил… Ну что ты за папиросы хватаешься?.. Пришел под утро, придвинул стул вплотную к изголовью, наклонился и сказал: бери бумагу, Леся, слушай и записывай. Я сделала, как он велел. Там, у меня в вещмешке, эти листочки…»

…Никогда не смог бы объяснить, как мне удалось преодолеть не поддающиеся описанию ярусы и пустоты, а также последовавший за этим мучительный распад. В полном одиночестве, исключающем всякую возможность чьего бы то ни было присутствия. Слов для этого в языке нет, а египетская Книга Мертвых просто пустая побрякушка.

Иное дело — выпадение в реальность. Не буду сравнивать с родами. Просто в какой-то момент я, Петр Хорунжий, заново ощутил себя как цельное существо. Вместе с едкой сверлящей болью в поврежденном при выстреле глазу. При этом я достоверно знал, что никаких глаз, вообще ничего телесного во мне больше нет и быть не может.

Меня занесло в небольшое помещение. Я находился примерно в том месте, где стены смыкаются в угол под потолком. Это место мог бы занимать паук — они с редким упорством раскидывают там свои пыльные сети. Со зрением все еще было неважно: боль не проходила, и все предметы я видел так, будто был близорук и снял очки, хотя в очках я никогда раньше не нуждался. Предметы расплывались и мерцали, словно закутанные в голубоватые коконы, но, когда мне удавалось на какое-то время сосредоточить на них взгляд, начинали как бы вылупливаться из своих фосфоресцирующих оболочек. Незнакомых очертаний мебель, однотонные стены с пестрыми плакатами, странный черный экран на серебристой консоли, изогнутый светильник; назначения остального я не мог определить.