– Казак должен отечеству верным быть, храбрым, справедливым. Сабля, быстрота, внезапность — вот наши вожди. Неприятель думает, что ты за сто, за двести верст, а ты, удвоив, утроив шаг богатырский, нагрянь на него быстро, внезапно. Били турок в поле, били у реки, били у моря и ныне побьем!

   По казачьим рядам прокатилось дружное «ура!» в ответ на слова Суворова. От грома салютов — выстрелов из казацких ружей и пушек — задрожал воздух.

   Верный своей привычке беседовать с простыми ратными людьми, Суворов медленно объезжал строй. Среди казаков он узнавал много старых запорожцев, с которыми вместе воевал еще в первую русско-турецкую войну. Подъехав к одной сотне, Александр Васильевич сразу заприметил пновь прибывших сечевиков. Он кивнул Кондрату Хурделице:

– А ну, грамотей, подъезжай поближе!

   Когда Хурделица подъехал, Суворов сказал Харьку Чапеге, командовавшему конными черноморцами:

– Глянь-ко, какого я тебе орла привел! Богатырь и грамотей в придачу. Кем ты его у себя определишь?

– Писарем, — ответил Чапега, который сам был неграмотным и не очень уважал грамотеев, считая, что они не нужны в военном деле.

– Помилуй бог, ваше благородие, — возразил ему Александр Васильевич — На сей раз ты промах дал. Взгляни-ка на шрам, что на лице его. Он уже мечом крещенный! Воин! Он не немогузнайка какой-то! Так что писарем ему не быть! А есаул из него выйдет славный! — И, тронув коня, Суворов поехал вдоль казачьих рядов.

Не успели 3 сентября 1789 года в куренях Черноморского войска пропеть утреннюю молитву, как есаула Кондрата Хурделицу вызвали к командующему корпусом.

   Будущий фельдмаршал армии Гудович имел тогда чин генерал-поручика. Жил он в самом большом здании Очакова. В этом доме еще девять месяцев назад размещался гарем трехбунчужного паши Сеид-Магомета.

   Темно-вишневый румянец зацвел на смуглых скулах Кондрата, когда он поднимался по каменным ступеням ге­неральского крыльца.

   «Может быть, — думал он, — вот по этой же лестнице вели басурманы связанной невольницей невесту мою, Ма­ринку». И сразу у него от гнева кровь застучала в висках, а рука невольно до боли сжала эфес сабли.

   Два гренадера, охранявшие вход в дом, взяли ружья на караул. Дежурный офицер провел есаула во внутренние покои.

   В просторной комнате стоял стол, заваленный книгами и ярко раскрашенными картами. Лучи утреннего солнца уже легли на застланный коврами пол, но в канделябрах все еще горели свечи. Жилистый невысокий человек в генеральском мундире отложил в сторону карту, которую перед этим внимательно рассматривал. Его продолговатое суровое лицо выражало досаду. Умные серые глаза строго глядели из-под седеющих бровей.

– Добре, — сказал глуховатым голосом Иван Василье­вич Гудович, выслушав рапорт Хурделицы. — А скажи, казаче, откуда у себя сие? — генерал показал на рубец, что алой полосой пересекал черную бровь Кондрата. Это меня под Хаджибеем ордынец царапнул, — ответил есаул.

   Вспоминая славный набег на ордынский улус, казак приосанился. Чуть раскосые глаза его заблестели, статная высокая фигура как-то вся подтянулась, а под сукном жупана заиграли тугие мускулы. Это не укрылось от глаз командующего. Он любил молодечество, и добродушная улыбка появилась у него на лице.

– Эге, раз ты под самым Хаджибеем такую зарубку получил, то, верно, дорогу туда хорошо запомнил. — Голос Гудовича звучал шутливо.

– Запомнил, ваше высокоблагородие! И не только запомнил, а даже чертеж сотворил, — ответил Кондрат.

   Гудович поднялся из-за стола.

– Про сей чертеж мне Харько Алексеевич Чапега говаривал. Он при тебе?

   Кондрат вынул из кармана шаровар кожаную трубочку и вытащил из нее берестяной свиток.

– Вот, ваше высокоблагородие!

   Гудович развернул свиток. Глазам командующего открылся вырезанный на коричневой коре вид крепости, тонкие стрелы дорог, ведущих к ней, пересекаемые паутиной степных речек и ручейков. Иван Васильевич долго разглядывал работу Кондрата, сравнивая берестяной чертеж с раскрашенными картами, что лежали на столе.

– Сам вырезал? — спросил он Хурделицу.

– Сам!

– А ведь ты, сударь мой, не наврал. Вот глянь-ка на французскую карту Хаджибея. Всё напутал в ней французишка-ученый. Всё! И Куяльники-речки неверно показал, и холмы степные. Я сам вчера объезд сделал по местности сей и убедился: французские карты врут. А ты воспроизвел все верно и, гляжу, ничего не напутал…

– Да как мне было напутать, ваше высокоблагородие, когда я тутошний, — пояснил Кондрат.

   Узнав, что Хурделица уроженец этих степей, командующий стал подробно расспрашивать его о местных жителях. Есаул рассказал Гудовичу о многочисленных хуторах, зимовниках, рассыпанных по балкам и оврагам очаковских степей. Здесь с незапамятных времен сеют пшеницу, овес, рожь, промышляют рыбу, добывают соль. Ни набеги татарских орд, ни грабежи и насилия турецких янычаров не смогли согнать исконных жителей с родной земли. Как копыта татарских коней не могут вытоптать степную траву, так разбойным ордам не одолеть тех, кто является исконными хозяевами края…

   Командующий внимательно слушал взволнованную речь казака. Он, как и Суворов, любил советоваться с простыми людьми.

   Когда есаул смолк, Иван Васильевич сказал, чеканя слова:

– Да ведомо тебе будет, что сегодня ночью поведу я войска в поиск на Хаджибей. Ты будешь указывать путь на крепость. Мы пойдем самой глухой дорогой, чтобы, как снег на голову, обрушиться на зловредное гнездо супостатов. Чертеж твой берестяной понадобится. Готовь коня к походу немедля…

(Субалтерн – младший офицер)

   Полный каких-то смутных волнений вышел Хурделица из дома командующего. Он направился на выложенный ракушечником плац Очаковской крепости. Обычно в эти часы здесь проходили учения гренадерских и мушкетерских полков. Есаул надеялся повидать здесь своего друга Василия Зюзина, субалтерна Николаевского гренадерского полка. Кондрату хотелось поделиться с товарищем последними новостями. Но плац был пуст.

   Солдат, дежуривший у пожарной каланчи, в которую был превращен турецкий минарет, сказал ему, что сегодня строевые экзерциции (учения) отменены начальством и войска отведены на отдых. Кондрат поспешил на квартиру Зюзина. Застал он его сидящим возле раскрытого походного сундука с дымящейся трубкой в зубах. Молодой субалтерн размышлял, как лучше разместить в сундуке свои немногочисленные пожитки. Тут же рядом его денщик Кузьма, разбитной быстроглазый паренек, обшивал красным сукном потрепанные обшлага старенького офицерского мундира. Увидев в дверях товарища, Зюзин швырнул в сторону трубку и стремительно поднялся ему навстречу. Косичка, в которую были заплетены его рыжеватые волосы, от быстрых движений заметалась по широким плечам.

– Кондратушка, я тебя давно ожидаю. Новостей для тебя припас — уйму! — воскликнул Зюзин, обнимая гостя. Его зеленоватые, как апрельская трава, глаза весело засверкали.

– Ежели о походе на Хаджибей, то уже знаю, — улыбнулся гость.

– Нет, братец, не только о походе. Вести сии более сердечных дел твоих касаемы, — ответил Василий. — Садись к столу. А ты, Кузьма, — он обратился к денщику, — пойди раздобудь закуски да и того, чем горло промочить. Не видишь разве — гость у нас?

   Кузьма быстро выскочил из комнаты. Зюзин подошел к Кондрату и взял его за руку.

– Слушай, вчера из разведывательного поиска вернулся командир донских казаков майор Иван Петрович Кумшацкий. Он видел нашего лазутчика Николу Аспориди, который держит в Хаджибее кофейню. Аспориди поведал, что еще до взятия нашими войсками Очакова Саид-Магомет-паша перевел оттуда весь свой гарем и невольниц в Хаджибей, к брату своей жены паше Ахмету, чтобы затем отправить их в Стамбул. Невольницы сейчас живут в доме Ахмета под неусыпным надзором евнухов. Но турки не решаются отправить «живой товар» в свою столицу. Они боятся, как бы в море их корабли не перехватила наша эскадра. Видать, памятную острастку дал им под Фидониси адмирал Ушаков. Среди невольниц, говорит, есть красивая казачка по имени Маринка…