— Мало что может быть... Вот уедем отсюда на Лебяжью, тогда мне спокойней на душе станет. - И она не только запрещала мужу днем выходить из хаты, но держала его взаперти в темном чулане. - Сиди здесь, чтоб не заприметил тебя кто-нибудь, - умоляла она Кондрата И он не желая излишне волновать ее, подчинялся.

   Однако собрать вещи и сразу же выехать не удалось. Нужно было починить возок да соху. Купить пару волов. Корова, овцы, домашняя птица у Маринки в хозяйстве были. Требовалось только приобрести косы, серпы, топор. Без них не обойтись в глухой степи. Маринка погрузила на возки несколько мешков пшеницы-арнаутки для посева.

   — Будет у нас свой хлеб, сказала она помогавшей ей Одарке.

   Старая селянка вздохнула.

   — Счастливая ты! Будешь с чоловиком хлеб сеять...

   А я... Где мои Семен? Скоро ли увижу его? - Она утерла рукавом слезу, покатившуюся по морщинистой щеке.

   — Да вернется твой Чухрай. Дожидайся здесь. Он тебя везде отыщет, — обняла ее за плечи Маринка. И та сразу приободрилась.

   — Он у меня такой! Если в басурманском полоне отыскал, то теперь и подавно, — ответила она убежденно.

   Сборы уже подходили к концу, когда утром в дверь хаты постучался солдат инвалидной команды и с важным видом вручил Маринке уже вскрытый, с обломанной сургучной печатью пакет. Маринка не знала грамоты и поэтому хотела было побежать в комендантскую канцелярию попросить писаря, чтобы он прочитал ей полученную грамоту. Но, вспомнив, что Кондратка ее — сам грамотей, бросилась к нему в чулан.

   Кондрат вышел из своего заточения и по складам прочитал вслух сообщение из полка о том, что прапорщик и кавалер гусарского полка Хурделица Кондрат, сын Иванов убит в марте седьмого дня тысяча семьсот девяносто первого года и предан погребению по христианскому обычаю. Это было все, о чем сообщал полковой писарь жене погибшего.

   Лишь закончил он чтение, как руки жены крепко обвили его шею. Маринка, словно безумная, рыдала, смеялась и целовала его.

   — Кондратко, бедовый мой, страсть-то какая! А все ж ты жив и свободен, как сокол вольный, — восклицала она. — Живой! Живой!

   — Да, Маринушка... И жив, и волен, а все потому, что друзьями спасен.

   В ту же ночь под утро, простившись с Одаркой, выехали они из Хаджибея на двух высоких возках, груженных домашним скарбом, провиантом и фуражом.

   Кондрат повел свой «караван» по мало кому известной дороге, ведущей к Тилигулу. Путешествие их было медленным и долгим. Но вольный ветер, уже несущий запахи весны, освежал Маринку и Кондрата. Вырвавшиеся из города, они радовались, что каждый, даже медленный поворот колеса, приближает их к родной Лебяжьей заводи.

   Кондрат часто вынимал свой паспорт и читал его Маринке, чтобы она получше запомнила его новое имя.

И вот путники въехали в знакомую балку. И трех лет не прошло, а уже исчезла, словно никогда и не существовала на земле, их Безымянная слобода!

   Тихий шелест прошлогодней травы, невнятное бормотание ручья, как и раньше, струившего свою прозрачную воду, — вот те единственные звуки, которые мог уловить здесь их слух.

   — Ровно на погосте каком, - зябко пожала плечами, вслушиваясь в тишину, Маринка.

   — Погост и есть, — мрачно согласился Кондрат.

   С болью в душе направили они лошадей по сухому высокому, бурьяну, росшему там, где когда-то тянулась узкая длинная улочка из белых землянок и понор. Только по кое-где возвышавшимся над дорогой обросшим травой холмикам Кондрат и Маринка могли теперь угадать то или иное жилище.

   А от многих землянок и вовсе ничего не осталось. Видимо, разрушенные ордынцами глиняные домишки до конца уже успели размыть осенние дожди.

   Кондрат нашел остатки своей поноры. Стены ее почти совсем сравнялись с землей, а крыша, на которой и раньше шумела лебеда, ушла глубоко в грунт. Сняв шапку Кондрат долго стоял в оцепенении, словно у могилы.

   Голос Маринки вывел его из тяжелого раздумья.

   — Едем дальше , Кондратко! Посмотрим, может дедова хата устояла.

   Землянка Бурилы и в самом деле сохранилась. Кондрату пришлось приложить всю свою силу, чтобы открыть дубовую дверь и ставни маленьких похожих на бойницы окошек. Крепко заколотил их дед Бурило, отправляясь в далекий поход.

   Кондрат и Маринка с волнением вошли в горенку. От затхлого, спертого воздуха кружилась голова. Здесь все сохранилось, как и было при жизни старого хозяина. Сделанные его руками лавки, дубовая, окованная медью скрыня-ларь для одежды стояли вокруг столешницы. По стенам висели полки-мисники. Их тоже смастерил дед. На мисках под тусклым слоем пыли поблескивала цветистая глазурь глиняной утвари: узорчатые миски, кувшины, глечики, сулеи и кружки , из которых хлебосольный Бурило некогда любил угощать гостей.

   А в углу у печки стояли закопченные ухваты-рогачи. И сама печь, расписанная красными, желтыми и синими петухами, вызвала у Маринки слезы. Ведь это она по указке деда когда-то подновляла ее.

   Кондрат попытался успокоить Маринку.

   — Ох, и обрадовался бы дед Бурило, увидев нас в своем гнезде живыми и здоровыми. Ведь все это он для нас приберегал. Видно, чуял, что мы вернемся сюда.

   — И верно — ответила Маринка, вытирая платком мокрое от слез лицо, — Очень бы обрадовался! Гляди, здесь все целехонько, словно дед только что из хаты вышел... Если б не пыль, то можно бы подумать, что не годы минули, а день прошел.

   Понуря головы, вышли они из горенки и очутились среди кряжистых деревьев, окружавших землянку. Это были старые вишни памятного им садочка. Здесь Кондрат впервые сказал Маринке о своей любви.

Хотя уже пришло время немедля браться за соху и многие дела по хозяйству налаживать, все же Кондрат с Маринкой не могли не поехать на заводь. Тянуло их туда неудержимо. Красота этого лебяжьего края запомнилась им на всю жизнь. У Кондрата была еще одна, пока смутная думка — подыскать подходящее место для постройки новой хаты. Хотелось жить подальше от слободы, куда могут понаехать люди, знавшие его раньше. Такая встреча пугала Кондрата: узнают, донесут...

   Об этом он не говорил Маринке, чтобы не тревожить ее лишний раз, но жена первая заговорила об этом.

   — Треба Кондратушка, взглянуть на заводь. Красота там ведь какая! А может, и гнездо себе совьем. Слобода наша в лощине лежит — от ордынцев таились там. А ныне зачем? На заводи вдоволь и птицы, и рыбы, и зверья разного. И никто воли-вольной у нас не отнимет.

   И вот, оседлав лошадей, они отправились на Лебяжью заводь. Подъехав к камышовым зарослям, Кондрат указал на прибрежный холм.

   — Здесь хату построить бы... Место не топкое. В полую воду не зальет. И степью идти — сухая дорога.

   Они направили коней к холму. С его плоской вершины далеко просматривалась вся заводь. Прошлогодние пепель­носерые камыши - новые еще не успели поднять свои зеленые побеги - простирались далеко на добрый десяток верст, до самого Тилигула. Среди этих зарослей то там то здесь ослепительно сверкали бурхливые струи. То шла в заводь полая вода,

   Кондрат соскочил с седла, ковырнул кинжалом грунт. Растер на ладони влажный маслянистый комок.

   — Бачишь, какая землица? Вишни да яблони сразу привьются. Посадим их здесь и хату построим. А? Крышу, двери и окна из дедовой перенесем...

   Он помог жене спрыгнуть с лошади, и они стали размечать на земле место для будущей усадьбы: хаты, двора, садочка, хозяйских пристроек.

   — Хату надобно такую ставить, чтобы долго стояла — на каменном фундаменте. Чтобы и детям нашим в ней жить...

   Она давно не видела его таким счастливым.

   — Постой, Кондратко! — прервала его Маринка, краснея.— Где ж ты камень на основу раздобудешь?

   — Недалеко. У реки, где обрыв каменный. Там и наломаем. Вот жаль, что сокиру с собой не прихватили, а то сейчас бы за камнем и поехали.