Устинья утром подала в Мокрые Выселки весть, а к полудням парни с двухрядной гармошкой подошли к дому Феклы.

Вынесла Фекла в этот день на воздух все свое девичье приданое. Посмотрите, какая справная невеста. Было тут все, что положено иметь девке зажиточных родителей.

Были староверские отливные платки непомерной ширины с мохнатыми каймами; были с набойчатыми рукавами сарафаны из цветной шерсти, левантиновые косынки и шали турецкого, персидского и оренбургскою привоза. [Левантин — одноцветная шелковая материя.] Непередаваемой яркости шали и прочности вековой. Тюками лежал тут же на завалинке крестьянский холст — плод досужных девичьих дней, а дивный ряд утиральников русского шитья, столешников и наволочек накрыл лужок до самой дороги. Чарование глазам, а любителям старой обрядности отрадная картина. Шуб не перечесть, сарафанов не перечесть, цветных запонов не перечесть, и шерстяных чулок, и готовых косоплеток, а уж о нарукавниках вышивных и говорить нечего. [Косоплетка — завязочка, вплетаемая в хвост косы.]

Перезрелая широколицая девица, с красными, как морковь, щеками, полнотелая, широкобедрая, увидала с крыльца жениха, ахнула от восхищения, вспыхнула вся и застыдившись, в смятении убежала в избу.

Санька наперед всех отвесил поклон невестиному отцу бородачу и матушке — те стояли, как поется в песне, «на крыльце с приветом на лице».

— Привет дому. Низко кланяемся хозяевам! — сказал Санька. — Как живете-можете? Спеет ли греча? Почем на базаре зернофуражные культуры?

Все расцвели от удовольствия. Всех сразу обворожил такой заботливый, такой дотошный, такой пристойный жених!

— Бог грехам терпит, — чинно, в полспины отдавая гостям поклон, молвила мать невесты.

— На бога нечего гневаться, — сказал старик. — И на зернофураж сходная цена ноне. Намедни продал сто мер овса барышно.

Все чин чином последовали за Санькою на крыльцо.

Старики засуетились, забегали и ввели ватагу в избу, где сидели девки, одна другой нарядней, цветней и дородней. Вошли, как в малинник.

Рушники по углам. Иконостас древних икон. Лепешки по колесу на столе. По дубовому полу тканые половики.

— Разрешите, барышни, с вами познакомиться, — сказал Санька.

Он скинул картуз, тряхнул волосами, поклонился в полспины. Сперва пожал руку невесте, а потом и каждой из подруг. Стали подавать девкам руки и товарищи. Все за ручки крепко подержались.

— Не парень, а рисунок, — шепнула крайняя девка подруге, и друг дружке на ухо стали девки передавать: — Рисунок... Как есть рисунок... картинка писаная. Счастье Фекле привалило.

Невеста расцвела маком, притаив дыхание. Санька сел подле нее, и началось пиршество.

— Барышни, — сказал Санька, — разрешите вам представить моего и всех товарищей закадычного друга Игнатия Ивановича Пропадева, первого в губернии гармониста и убежденного трезвенника.

— Польщен! — ответил Пропадев, — поклонился и сел...

— Ой, как обходительны, индо взопрела, — сказала мать невесты от радости.

Парни хватались за бока от смеха.

Невеста блаженствовала, невеста сияла, невеста трепетала от восторга.

Сваха хвалила женихову родню...

Подан был съедобный припас, без которого у родной мамы и то скучно. Припас был такой: лапшенник, луку сноп, свежие огурцы, солонина, грузди, ситник, самогон в кувшинах. [Лапшенник — запеканка из лапши.] Особым угощением стол не хвастался по причине нежданного посещения гостей.

Парни принимали самогон, двуперстно крестясь, вздыхая и хваля невесту. Они разместились против девок, и каждый знакомился, с кем хотел.

Устинья Квашенкина вела тем временем затейливые речи с невестиной матерью.

— Господь убей меня на этом самом месте, коли каплю совру, — утопал в гомоне поток ее речи. — Лучший дом в округе, строен под железом, изба пятистенная. Один у родителей сын, разумник, каких свет не видал. Только вот, сами видите, молод, поэтому отцу и нужна работница, годами умудренная, крепкая телом и опытная в домашних делах. Кабы привел господь ему такую невесту выбрать! Души бы он не чаял в ней...

Санька спросил невесту, как в Мокрых Выселках гуляют.

— Я мало гуляю, — ответила та, — мама не пускает.

— Почему же она не пускает, разрешите поинтересоваться?

— Мама говорит: «Не ходи гулять. Ветром надует».

— Умна мамаша, — сказал Санька, — конечно, ветром может надуть. Были случаи.

Он придвинулся к ней ближе, коснулся ногой тугого бедра, и она расцвела стыдливой улыбкой. Загородилась от подруг платочком. Сладкая судорога разлилась по телу.

— Фекла тает, — сказал один из парней товарищу.

Санька услышал это и кивнул в его сторону:

— Выдержка, товарищи. Игнашка, музыкань.

В гаме разговор вести стало легче. Невеста взяла Саньку за руку и зашептала:

— Тятька будет спрашивать, справное ли у тебя хозяйство, так ты говори — слишком справное. А то он не отдаст, он к бедным не отдаст. Слишком разборчив. До какой поры сидеть я в девках буду? Ты мне люб, — прибавила она, гордясь перед подругами.

«Умом явно обойдена, — подумал Санька. — А хозяйство, видно, кулацкое, мать честная! Вот живут. Везде довольство, достаток, запасы. А как тетери, не видно ни газет, ни книг. Обскурантизм». [Обскурантизм — крайне враждебное отношение к просвещению и науке, реакционность, мракобесие.]

Рядом Усте говорила невестина мать:

— Хорошо, что у него зажиток. За голодранца мы не огладим, будь он хоть раскрасавец писаный, хоть семи пядей во лбу. А родителей он чтит ли?

— Смиренник. Пичужку не обидит. Словечка бранного за всю жизнь от него не слыхивали. Такие умники раз в миллион лет родятся: и телен, и делен, и казист, и глядит молодцом.

— Вольности нынешняя молодежь хватила изрядно, свахонька... Соломы да косоломы...

— У них вся семья смирением славится.

— Слышно было нам: Немытая Поляна храм божий разорила. Надумала общую жизнь начать. Кто зачинщик?

— То богохульников дело, а он с детства страх божий в себе носит.

Саньку эти речи неожиданно разозлили. Подогретый напитками, он встал и велел всем утихомириться.

— Гости любящие, — сказал он. — Я разузнал, что у невесты приданое очень справное. Ей можно невеститься.

— Умную речь хорошо и слушать. Был бы рубль, будет и ум, не будет рубля, не будет ума, — молвила в ответ невестина родительница и заулыбалась.

Игнатий шепотком приказал:

— Не шути, дьявол, шутки на вороту повиснут.

— Не робей, — нарочито громко крикнул на это Санька.

Он глянул на Феклу — та рдела все пуще — и раскинул руки по столу. В голову непрошено пришли мысли про участь Марьину и про то, как несравнимо умнее она этой. Его забрала тоска — захотелось поднять стол за угол и опрокинуть. Он только тарелку взял и бросил на пол.

— Жених буянлив, — услышал он, а затем в ответ:

— Не велика беда. Женится — переменится. Буянливы только во хмелю.

— Игнашка, чесани плясовую! Ух, ты! — приказал тогда Санька. — Нет, музыкань «Страдание», лирикой потешь сердца.

Игнатий распростерся над столом, обнимая гармонику. Тепло и бережно раскланялся на все четыре стороны и приладил двухрядку к плечу.

Игнатий считал «Страдание» любимой и самой трогательном игрой. Он тронул лады, и все разом притихли. Но это был только зачин — необходимый и испытанный подступ. Лишь вслед за ним заскакали медные всхлипы ладов, суматошно заколотились о матицу и сотнями отзвуков прошлись по избе, сминая друг дружку, проталкиваясь меж людских голов на улицу, — там их застигал гам и встревоженные аханья баб. Потом запела гармонь заливисто и звонко. Пела она о былом, о невозвратном, запорошила парнячью память думами, а девок забрызгала печалью. Лилась трель высоких перезвонов. Гармонь исходила рыданием. Звуки ее ворошили раздумье девок, и в раздумьях тех всплывали и таяли вновь несчетные девичьи надежды. «Страдание» — заветная игра в наших местах, самая удачливая. Вот Игнатий переиначил ход, ухом приник к плечу, и пальцы его замельтешили, справляя Иродиадину пляску. Девки застыли в жуткой немоте. И как только взвился и упал к ногам гостей последний медный всхлип, люди закачали головами.