Парень, с помощью Ивана Егоровича, проделывает дактилоскопическую операцию; снимок подводится под формулу и через некоторое время аналогичный разыскивается в архиве. Похомов Николай оказывается Сидоровым Иваном с тремя судимостями у мирового и четвертой - в окружном суде. Тут же и фотографическая карточка. Иван Егорович бегло переводит взор с карточки на Сидорова и как ни в чем не бывало начинает читать:

   - Сидоров Иван, такой-то губернии, уезда и волости, столько то лет. Православный, Отбыл в таком-то году по приговору мирового судьи такого-то участка 3 месяца тюрьмы за кражу.

   Пауза и строгий взгляд на вора. Затем дальше:

   - По приговору мирового судьи такого-то участка отбыл 6 месяцев тюрьмы тогда-то.

   Опять пауза и опять взгляд на Сидорова.

   - По приговору такого-то судьи, тогда-то и столько-то, и, наконец:

   - По приговору Московского окружного суда был присужден к арестантским ротам на 4 года за то-то. А вот и мурло, - говорит Иван Егорович, поднося фотографию к носу допрашиваемого.

   Сидоров, выслушивая этот "curriculum vitae", приходит в сильное волнение, переминается с ноги на ногу и затем, мотнув как-то в сторону шеей, неожиданно выпаливает:

   - Да это же, Иван Егорыч, еще до военной службы было!...

   А то вот еще картинка.

   Подходит к столу какой-то босяк. Вид его жалок и смешон: без штанов, на ногах опорки, вместо верхнего платья - одна лишь жилетка. Лицо, распухшее от пьянства, лишено всякого выражения.

   Кто он? Что он? Чем существует? - известно одному Богу... и Ивану Егоровичу.

   Последний окидывает его взглядом, быстро какими-то путями приходит к заключению и, не поворачивая головы, протягивает к босяку руку со словами:

   - Подавай присягу!

   - Извольте получить, Иван Егорович! - говорит босяк и, вынув поспешно из жилетного кармана наперсток и нанизав на палец, покорно его протягивает Бояру.

   Что дало повод Ивану Егоровичу распознать мгновенно в босяке портного - остается для меня тайной.

   С "присягой", т. е. наперстком, портные не расстаются. Она является своего рода эмблемой их труда и традиционно хранится ими, как зеница ока, при всяких даже самых безотрадных жизненных обстоятельствах.

   Всех свежих преступников, т. е. людей, впервые попадавшихся в преступлениях, тотчас же регистрировали за столом приводов и снимали с них фотографии и дактилоскопические снимки, производя вместе с тем и антропометрические измерения. В тех случаях, когда вина очевидна, но преступник продолжал запираться, Иван Егорович, играя на темноте и невежестве простого русского человека, прибегал к своеобразному методу запугиванья и нередко достигал цели.

   - Так как же-с? - говорил он какому-нибудь вору. - Не твоих рук дело?

   - Нет, Иван Егорыч, как перед Истинным - не виновен!

   - Ладно! - заявляет Бояр. - Разувайся!

   - А это зачем же, Иван Егорович?

   - А вот увидишь - зачем. Ну, поворачивайся живей!

   И пока жертва с упавшим сердцем снимала сапоги, Бояр принимался действовать. Он с шумом придвигал особую платформочку, на цинковой доске которой виднелся черный рисунок следа, куда ставилась нога, подлежащая измерению; потрясал в воздухе огромным циркулем, служащим для измерений объема черепа; для большего эффекта у него имелся и предлинный нож, который он натачивал тут же бруском.

   После больших колебаний напуганный преступник выкладывал огромную грязную ножищу, и Иван Егорович, быстро отметив ее особенности, с брезгливостью говорил:

   - Ты, подлец, хоть помыл бы ноги, а то - просто противно! Убирай вон ножищу, я тебя с другой стороны общупаю! - И, схватив циркуль, подходил к жертве. - А ну-ка, что это ухо слышало?! - и он мерил ухо. - А где здесь точка? - и он ножку циркуля прикладывал к выпуклой части лобной кости. - А что, доктор, - обращался он к какому-нибудь агенту, - глаза выворачивать будем?

   - А то как же! - отвечал "доктор".

   Тут часто нервы жертвы не выдерживали, и она с воплем молила:

   - Отпустите вы, Иван Егорыч, душу на покаяние. Мочи нет!

   Ведь это что же такое?! Эвона у вас тут и ножи, и струменты разные наготовлены. Нет, уж я расскажу все по совести, что там запираться?!

   Когда же вся эта "фантасмагория" не приводила к желанным результатам, то Иван Егорович, выходя из себя, принимался ворчать себе под нос:

   - Эка! Выдумали разные циркули и думают всякого мошенника распознать! Дать бы ему раза два в морду или всыпать полсотни горячих - ну, и заговорил бы! Тоже - антропология!...

   Мне говорили, что ныне Иван Егорович совсем опрохвостился и рьяно служит болыпевицкой чека, изощряясь в своем искусстве. Уже не над уголовным элементом, а над нашим братом!

Треф

   Одно время московская полиция чрезвычайно носилась с мыслью о применении в розыске собак-ищеек. Был даже разведен целый питомник, где животных дрессировали в соответствующем направлении.

   Я не препятствовал этой затее, но придавал ей мало значения.

   Тем не менее несколько дрессированных собак не раз были использованы моими агентами для розыска, и два-три преступления, удачно раскрытых благодаря чутью и нюху знаменитого Трефа, создали этой собаке широкую популярность в Москве. Толпа, падкая до всего нового и необычайного, в стоустой молве принялась разносить по городу слухи о чуть ли не сверхчеловеческом уме и способностях Трефа. Рассказы эти изукрашивались самыми невероятными примерами. Многие журналы помещали его изображения, иногда Треф фигурировал даже в кинематографических фильмах. Повторяю - бравый Треф сделал необычайную карьеру. По виду это был пес довольно неопределенной породы: помесь лайки не то с сеттером, не то с догом.

   Нрава он был не свирепого, но строгого, серьезного, не то что какая-нибудь трясущаяся, слезливая левретка.

   На почве популярности Трефа мне вспоминается следующий забавный случай: проходя как-то к себе в кабинет через приемную, я наткнулся в ней на убого одетую старушку. Завидя меня, она в пояс поклонилась и что-то зашамкала.

   - Тебе что, бабушка?

   - Я к вашей милости.

   - В чем дело?

   - Уже вы простите меня, дуру, ваше высокоблагородие, а только я к вам с покорнейшей просьбой, утешьте старуху.

   - Да кто ты такая, и что тебе нужно?

   - Я-то. Да я в кухарках у господ служу, тут недалеко от вас, на Гнездиковом. Господа хорошие, пожаловаться не могу; жалостливые тоже и всякую животную любят и жалеют не меньше моего. И уж очень мы с ними обожаем собак да кошек. Так вот я к вам и пришла, не откажите мне, старухе. - И она снова мне поклонилась.

   - Ровно ничего не понимаю. Говори толком, что тебе от меня нужно.

   - Да вот, наслышались мы про вашу знаменитую собачку Трефа. Люди говорят, что как взглянет она на человека, так сразу же насквозь его видит. Тявкнет раз, стало быть, вор, а тявкнет два - убивца.

   Я невольно расхохотался.

   - Правильно, правильно, бабушка, тебе люди говорили, да только не досказали, что тявкнет три - значит, дурак, а тявкнет четыре - стало быть, умный человек.

   - Что же, и очень просто, - сказала старуха, не уловив иронии.

   - Так что же, потешить тебя, что ли, бабушка.

   - Уж будьте милостивы, утешьте старуху. А то просто до смерти охота поглядеть, какие это такие они из себя есть. Я им и котлетку и сахарку принесла, чай, не побрезгают.

   Я велел привести Трефа, а сам через открытую дверь соседней комнаты принялся наблюдать за старухой. Она села на стул, стала рыться в корзинке, очевидно, приготовляя "дары".

   Вскоре в приемную тревожно вошел Треф и молча уставился на старуху. Она почтительно встала и, как показалось мне, даже поклонилась, затем не без робости протянула принесенную пищу и сахар.

   Вымуштрованный Треф никогда не принимал пищи от посторонних, а поэтому и на этот раз не обратил на "дары" старухи никакого внимания. Склонив голову сначала на один бок, потом на другой и словно придя к какому-то заключению, он, как нарочно, трижды свирепо пролаял.