Какая-то доля житейской — а посему очень мелкой — правды в рассуждениях Караджова имеется. Действительно, таким людям, как Дженев, нелегко в жизни: окружающие нередко считают их чудаками, начальство не всегда жалует. Вот ведь и первый секретарь окружного комитета партии Бонев, человек умный и честный, долго колебался, прежде чем поддержать Стоила, ершистость которого ему известна. Тем не менее он приходит к принципиальному выводу, что наступил такой момент, когда как раз «трудные» люди и нужны, и встает на сторону Дженева. Завод поддержал Стоила еще раньше. Предложенный им путь преобразований оказался единственным выходом из создавшегося положения — и в отношении нравственном, и в практическом, так как политика «административного героизма» начала давать обратный экономический эффект. Сама жизнь, которой нужны настоящие, заботливые хозяева, потребовала к себе Стоилов Дженевых.

Именно признание дженевских «чудачеств» жизнью выбивает из колеи Караджова. Достаточно вспомнить, сколь болезненной оказалась для «режиссера провинциального фарса», как он сам себя называет, не предусмотренная «сценарием» расстановка действующих лиц: возле Дженева все настоящие заводские люди, а возле самого постановщика — одни подхалимы. Человек сиюминутный, привыкший к лавированию, но не привыкший к дальним размышлениям, Караджов в конце книги, несмотря на внешнее преуспеяние, начинает чувствовать себя шатко, неуверенно, И когда он шутит, что у него «практически нет врагов, если не считать одного весьма благородного противника из провинции», то сам прекрасно знает, что это неправда. Уже появились у него противники и в столице — от жизни ведь никуда не скроешься.

Христо Караджов — явление сложное, новый социальный тип, выросший в ходе стремительного индустриального развития крестьянской в прошлом страны. На страницах болгарских книг мы уже встречались с вчерашним крестьянином, ставшим рабочим или интеллигентом. Г. Атанасов в центр своего исследования ставит вчерашнего крестьянина, оказавшегося на командном посту. В конце книги Караджов, уже заместитель генерального директора крупного объединения, посматривает на кресло замминистра, и при его хватке до кресла этого действительно рукой подать, во всяком случае, позу «заботливого государственного мужа» он уже принял и в высших кругах, что называется, освоился.

В этом образе писатель словно бы сфокусировал опасности, подстерегающие при столь стремительном восхождении неопытного руководителя — а под опытом Г. Атанасов разумеет не только практические навыки, но и оснащенность духовную. Герои романа много говорят о Караджове, сходясь на том, что он хищник и карьерист. И пожалуй, лишь для Дженева, всегда верившего в караджовские поражения больше, чем в его успехи, «феномен Караджова» гораздо сложнее. Он много думает над тем (и мысли его, видимо, совпадают с авторскими), как могли несомненные достоинства этого человека — живой ум, размах, широта натуры, граничащая со своеобразным благородством, — обернуться недостатками, даже прямым злом. «Вместо дальновидности — легкомыслие, вместо вдумчивости — поспешность, вместо естественного демократизма — склонность к самоуправству и своеволию. Все это было знакомо Дженеву из теории, но он не ожидал, что данный случай окажется таким запутанным и опасным в жизни. Набросать схему ничего не стоит — гораздо трудней наблюдать эту схему в действии, обросшую намерениями и страстями, побуждениями и расчетами, — то есть проследовать за самим Христо Караджовым и установить четкую границу: досюда хорошо, а начиная отсюда — плохо».

Писатель старается понять Христо Караджова в его реальной противоречивости, реализовать сложность его характера художественно — через динамику поступков, в пластике повествования, рассказывающего о том, как «чин» постепенно стирает личность, как погоня за успехом приводит к опустошению души человека интересного и даровитого. Ведь Караджов не мещанин, не стяжатель, увлеченный идеалами потребительского счастья. Все те блага, которых он так азартно домогается — большие посты и деньги, роскошные машины, квартиры и прочее, — для него в значительной мере лишь символы, знаки того, что жизнь его отметила и признала. Потому так болезненно и воспринимает Караджов, в своей духовной безграмотности не умеющий отличать подлинные ценности от мнимых, нежелание близких людей признать значимость его завоеваний.

Особенно остро переживает он разрыв с сыном. Все его попытки сближения и отцовские внушения — именно потому, что делались они с позиций мелко житейских, — встретили решительный отпор. Пораженный душевной слепотой, Караджов наивно полагает, что сын его не понимает и не ценит, тогда как Константин давно «составил довольно точное, свободное от сыновних чувств мнение». И совсем не случайно в споре между Караджовым и Дженевым Константин не только встает на сторону последнего, но и делается его ближайшим помощником. Караджов, сохранивший глубокое и заслуженное уважение к своим родителям-крестьянам, словно бы забыл о том, что по старой народной традиции, далеко не безразличной к вещам духовного порядка, полагалось прежде всего оставлять детям честное имя, ему и невдомек, что для Константина возможность уважать собственного отца гораздо важнее, чем те материальные блага, которые он ему навязывает.

Проблема «отцов и детей» поднята и в новом романе Г. Атанасова «Дождись утра» (1980). Писатель пристально вглядывается в трагедию чадолюбивых «отцов», которые собирают для своих птенцов копейку, расчищают им удобное жизненное местечко, готовят квартиры и машины, а юность упорно отказывается — и это ее исконное право, хочется даже сказать, долг — от столь убогого дара, выбирая себе новых отцов — по духу.

Финал «Провинциальной истории» приводит Караджова к полному одиночеству. Состояние внутренней оторванности от жизни, несмотря на внешнее активное участие в ее событиях, несколько сродни тому подвалу, в котором очутился учитель Симеонов из первого романа писателя. У Караджова тоже начинается процесс «вглядыванья в себя», болезненный с непривычки, полусознательный — герой пока что утешает себя тем, что это адаптационный период. Автор никак не смягчает ситуацию: Караджов своих побед добивался путем моральных компромиссов, путем освобождения от внутренних тормозов, и это не могло не привести к необратимым нравственным изменениям. Зловещие симптомы его нравственного вырождения уже налицо: дряблость души, неспособность к подлинной, не «показной» жизни. Когда к Караджову, цинику и завоевателю, пришло настоящее чувство, когда он попытался быть простым и искренним, скинуть все маски, стать самим собой, то с удивлением обнаружил, что быть собой он уже не может, а может только играть — правда, играть с удовольствием и с увлечением — более симпатичную, чем прежние, роль. И потому его искренний и наконец-то вполне человечный порыв оказался безответным, натолкнулся на стену, воздвигнутую собственной его фальшью. Такая стена воздвигается перед Караджовым всякий раз, когда он пытается прорваться к настоящим людям, и парадокс этого характера в том, что в душе ему только такие люди и нравятся и только их он по-настоящему уважает. Это довершает жизненную катастрофу, которая может стать для героя — автор такой возможности не исключает — спасительной.

В «Провинциальной истории» сошлись многие постоянные для писателя темы и мотивы, выразившись при этом острей и настойчивей. Здесь проявились и основные особенности его художественной манеры — простота и искренность тона, неподдельный драматизм, психологическая правда. Обратившись к насущным вопросам жизни, Герчо Атанасов написал роман, вскрывающий глубокую связь нравственного с социальным, выходящий к общечеловеческим проблемам.

Н. Смирнова

Директор завода поднял трубку.