Чувствую выродка нутром, узнаю его наверно, но и понимаю, что в нем развито абсолютное душевное здоровье, он хорошо прижился со своим убийственным ремеслом. И как его отличить от нормальных людей без внутренних метаний и мук совести, если кошмар, что он творит, никак на него не влияет? Маньяк в повседневной жизни может быть совсем неотличим от других в своем спокойствии, все, что он делает, как-то оправданно в его системе ценностей. Как мне его найти, если он становится «охотником» только в особые моменты, когда врастает в свое побуждение соединиться с жертвой?! И только одного могу сейчас желать, чтобы он не переключился на другую девчонку, пусть это буду только я, пусть он снова выберет меня и нападет, и я буду готова! Но как соединить эту историю с Аленой, с ее образом – мы совершенно разные. Что с ней случилось, как это вообще связано? Может, произошла встреча двух ипостасей маньяка и он не смог с этим справиться? Алена была частью «нормальной» жизни выродка, а Оля стала причиной, из-за которой он выпал из этой «нормальности», проявил себя. И Алена стала свидетелем? Вполне себе версия… И вот после такого «провала» выродок сорвался там, где его личность не имеет ничего общего с личностью маньяка и его понесло, он потерял осторожность?! Так тут еще появляюсь я, такая вся «идентичная» его первой жертве, и он вообще утратил контроль?! Или все же Лиза не была его жертвой, он мог быть свидетелем убийства, и от такого опыта у него произошло раздвоение? Тогда вопрос, когда он стал убивать? И даже представить не могу, как может выглядеть такая тварь. Разве это может быть человек?

Едем с Женькой в электричке через кромешную тьму, светящаяся стрела мчащихся вагонов прорезает своим светом ее кромешность, вдоль дорожного полотна нет островов жизни, ночь здесь беспросветна совсем. Но тьма не зло, а сосредоточение мысли, смысла и духа, духовное пространство тьмы не владеет злом, зло это качество сознания, ни один ночной кошмар не сравнится с тем на что способен такой человек. Электричка спиралью света в черной глубине мироздания словно несет меня обратно к самому началу жизни: если на пороге вечности людской дух так и не достиг просветления, если человек не понял, что малое и невинное, не умеющее бороться, имеет первостепенное значение, так, может, этой электричкой и рухнуть в самое начало?! И все проблемы будут решены разом, в вечность пропускать вирус страха и творимого им зла никак нельзя. Но как все исправить, если времени почти не осталось? В Начале нет творимого человеком зла, нет оправданных им преступлений, там нет ничего, только чистый Дух. Но помню всем телом эту малышку в сквере, как она меня обняла, как была благодарна за самую малость, я так сильно верю в нее, во всех этих новых детей, пришедших на землю рассветом, а перед рассветом, как известно, мрачнее всего. Зачем верить в бога? Бог абсолютен, от нашей веры в него или безверия ничего не меняется, главное, научиться становиться все большей его частью, его возрожденным светом, чтобы каждый стал воплощать его в своем сердце, своим духом во всех мотивах дел своих быть равным богу, тогда и мир станет абсолютным, тогда и бог будет воплощен, разве не для этого мы тут?

Рассвет слишком долго не ложится своим облаком на наш лагерь, его лучи забирает «Красная горка» и долина Маны, тусклый влажный сумрак стоит до самого позднего утра, но и закаты у нас оттого особенные, ночь уже владеет и временем, и пространством, а лагерь все еще придерживает в себе последние ржавые всполохи порванного неба, даже жутковато временами; и в особо жаркие ночи мне кажется, что художники-викторианцы писали ад с таких вот закатов. Вездеход заехал в лагерь со стороны северных ворот вместе с припыленным рассветом, у хозяйственных сараев темнотища недоброжелательная, мелкозернистая, как на старых газетных фотографиях, с трясущимися синеватыми тенями под каждой елкой, и я судорожно хватаюсь за Женьку, забыв о всяких приличиях, а он хихикает и пугает меня еще больше резкими выпадами. Знал бы он, какая я пуганая, но все же ему удается вывести меня из состояния тревоги, тогда и я начинаю шутить и хихикать; так добрались до нашего корпуса, я поднялась в нашу комнату и, совсем не понимая, кто я и где, от неспанной усталости, стянув жесткие джинсы, упала на койку под окном, ту, что оказалась свободна, может, про меня забудут и не будут будить все следующие сутки?

Проснулась от легкого подпека на заднице, дневное солнце через распахнутые рамы выжгло кожу красным пятном, я вскрикнула и мгновенно убралась от окна, не сразу заметив гостя в комнате. Маринки конечно и след простыл, глубокий день отпечатался прямо на мне, а на соседней койке сидит Егор и, не обращая на меня внимания, читает журнальчик, перелистывает и перелистывает страницы, даже позы не сменил, бросил комментарий:

– Печет? Вот бы еще и выпороть тебя розгами, вымоченными в водке! – и дальше читает.

– Да ты садист, – я потерла неприятно зудящую отметину, словно меня и правда выпороли.

– На себя посмотри, как могла в таком состоянии в город свалить, так еще и с Масловым. Мне его на ремни порезать? И вот я думаю, а нужны ли мне твои объяснения? – журнал он все-таки отложил, злой очень. Только я не понимаю, это забота или ревность? Ничего уже не понимаю про этого Егора.

– Да иди ты, нашел к чему прицепиться… – Егор резко наклонился ко мне и потрогал шов на затылке, потом потрепал короткие стриженые волосы, ну да, он же такой меня еще не видел.

– Что с собой натворила, теперь совсем пацанка, и толстовка новая, – во дает, он что, все мои шмотки помнит?

– Дома была, в чистое оделась, от пацанки, может, все отвалят, наконец, тебе я лично отчиталась, что в город поеду. Про Алену что-нибудь известно? – он повернулся ко мне и никакой дружеской близости, подменили парня, от дяди-родственника вообще ничего не осталось.

– Плохо все, в тургруппе Алена так и не появилась, путевку продала за двести рублей, не хило, да, а сама где-то тусуется, клиента опросили, знакомый у меня там работает, девица рыжая в плаще, так что заявления от родителей мы не получим и искать официально ее не сможем… Ну и она снова домой звонила…

«Егор сильно напряжен, – думаю про себя, – жутко дерганный, а я при чем?»

– Ты мне не веришь, что Алена умерла, да? – он смотрит на меня как чужой.

– Как тебе верить, если ты врешь мне все время и делаешь, что хочешь? Как я могу заниматься твоей Аленой, если я все время занят тобой? – он резко перетянул меня к себе, на соседнюю койку и полез целоваться, а я в плавках и майке – совсем уже съехал?

– Да ты прекрати мной заниматься, хрена творишь, Полину выгнал, ведешь себя как псих! – отпихнулась и стала быстро одеваться, сейчас застукают и все, доброжелатели найдутся!

– Успокойся, Викуша уверена, что все мужское население только по ней и сохнет, у нее самомнение оперной звезды, считает – все влюблены только в нее, так что в историю про нас она даже не поверит! – опять за руки хватает и при этом злой такой.

– При чем тут Викуша, отстань от меня! Ведешь себя как пацан озабоченный, ты меня пугаешь, ясно! Успокойся уже и меня не дергай! Не подходи ко мне больше с такой своей заботой, такая она мне на хрен не нужна! – я шумно выскочила за дверь.

Ну, мне реально нужно обходить Егора за версту, пока его за растление не посадили. Неужели он из-за Маслова так психует? Почему он так себя ведет, когда мне так нужна его вразумительность? Вот сказать ему: «Меня убили», что будет? Помогать он мне точно не станет. Блин! Мне так нужна его помощь, мне нужен друг, а не любовник, как девушка я наверно ничего уже не захочу, теперь я «оно», воин, переродившийся монстр, и посмотрим теперь, кто кого, этот выродок еще пожалеет, что связался со мной, я убью его! Не любви я теперь жду, а смерти врага! И я сделаю все, чтобы маньяк больше никого не видел кроме меня, дышать будет мною, и ни одно существо женского пола больше никогда не заденет его сознания, и уж тем более нутра, я сделаю для этого все! Да, подстриглась я возможно и не вовремя, но для маньяка в любом случае я «объект», теперь никаких широких штанов и проходных моментов себе не позволю, пусть эта гнида все время стоит «на рогах», пусть сойдет с ума и нападет на меня прямо в лагере, и выдаст себя, пусть его повесят, пусть будет шум на всю страну, или я сама проткну ему глотку, я готова.