— Мокрые куры? — с досадой закончил генерал. — А мне-то что? Я, кажется, доказал на деле, кто я.

— Но тут есть еще одно обстоятельство, — заметил секретарь. — Четыре месяца назад, когда было запрещено ношение оружия, мы обещали иностранным фирмам, что на спортивное оружие запрет не распространится.

Его превосходительство нахмурился.

— Это можно уладить, — сказал Симоун.

— Как?

— Очень просто. Почти все типы спортивного оружия — шестимиллиметровые, во всяком случае те, что имеются в продаже. Вот и надо разрешить торговлю только таким оружием, у которого калибр меньше шести миллиметров!

Мысль Симоуна понравилось всем, только важный сановник шепнул на ухо отцу Фернандесу, что это несерьезный подход и что страной так не управляют.

— Учитель из Тиани, — продолжал секретарь, листая бумаги, — просит предоставить ему лучшее помещение для…

— Какое еще там помещение? Ведь у него есть отдельный сарай! — вмешался отец Каморра, который вернулся в залу, уже забыв о злополучных картах.

— Он пишет, что крыша прохудилась, — возразил секретарь, — а карты и таблицы он покупает на свои деньги и не может оставлять их там, под дождем…

— Но это вовсе не мое дело, — процедил сквозь зубы его превосходительство. — Пусть обратится к своему начальству, к губернатору провинции или к нунцию…[72]

— А я вам доложу, — опять вмешался отец Каморра, — что этот учителишка — смутьян и флибустьер. Вы только подумайте, говорит во всеуслышание, что покойникам все равно гнить — и после пышных похорон, и после бедных! Вот доберусь я когда-нибудь до него!

И отец Каморра сжал кулаки.

— По-моему, если человек хочет учить, — заметил отец Сибила, как бы обращаясь только к отцу Ирене, — он учит в любом месте, хоть бы и под открытым небом: Сократ поучал на площадях, Платон — в садах Академа, а Христос — на горах и озерах.

— На этого учителишку уже есть несколько жалоб, — переглянувшись с Симоуном, сказал его превосходительство. — Полагаю, что его следует уволить.

— Уволить! — повторил секретарь.

Важному сановнику стало жаль беднягу учителя, который просил помощи, а получит приказ об увольнении, и он попытался вступиться.

— Надо признать, — не очень уверенно заметил он, — что просвещению у нас оказывается совершенно недостаточная поддержка…

— Я ассигновал немалые деньги на приобретение пособий, — гордо заявил его превосходительство тоном, в котором слышалось: «Я делаю гораздо больше, чем от меня требуется!»

— Но подходящих помещений для школ нет, и пособия портятся…

— Нельзя же все сразу, — сухо перебил важного сановника его превосходительство. — Здешним учителям не следовало бы требовать зданий для школ, когда на Полуострове[73] учителя умирают с голоду. Чересчур зазнались! Хотят жить лучше, чем живут в самой Испании!

— Флибустьерство…

— Прежде всего — Испания! Прежде всего мы — испанцы! — воскликнул Бен-Саиб, и глаза его засверкали патриотическим огнем, но, видя, что его не поддерживают, запнулся и умолк.

— Впредь всех недовольных увольнять, — заключил генерал.

— Вот если бы приняли мой проект… — словно разговаривая с самим собой, молвил дон Кустодио.

— О школьных зданиях?

— Он прост, практичен, недорог, как, впрочем, и все мои проекты, созданные на основе многолетнего опыта и знания местных условий. Все селения получат школы, и правительство не потратит ни единого куарто.

— А, понимаю, — съехидничал секретарь. — Надо обязать жителей строить школы за свой счет.

Раздался смех.

— О нет, нет! — воскликнул задетый за живое дон Кустодио, он даже покраснел. — Здания уже построены, они стоят и ждут, чтобы их использовали. Гигиеничные, удобные, просторные…

Монахи с беспокойством переглянулись. Неужели дон Кустодио предложит отдать под школы церкви, монастыри или приходские дома?

— Ну-с, послушаем! — строго сказал генерал.

— О, все очень просто, мой генерал, — напыжившись, возгласил дон Кустодио. — Ведь школы открыты только в будни, а петушиные бои мы смотрим, напротив, по праздничным дням… Так вот, пусть помещения для петушиных боев используются в будни под школы.

— Что вы, опомнитесь!

— Нет, вы только послушайте его!

— Что это вам взбрело в голову, дон Кустодио?

— Нечего сказать, остроумный проект!

— Уж дон Кустодио всегда удивит!

— Но послушайте, господа, — кричал дон Кустодио среди гула возмущенных голосов, — надо быть практичными! Лучших помещений не найти! Арены для петушиных боев просторны, отлично построены — и кому какое дело, что в них происходит в будние дни. Даже с точки зрения нравственности мой проект должен быть одобрен: это будет, так сказать, шестидневное очищение для храма игрищ.

— Но иногда петушиные бои бывают и на неделе, — заметил отец Каморра. Нехорошо причинять убытки арендаторам зданий, они ведь платят налог правительству…

— Пустяки! На эти дни школу можно закрыть!

— Что это вы тут говорите! — возмутился генерал-губернатор. — Пока я у власти, такому безобразию не бывать! Закрывать школы ради петушиных боев! Помилуйте! Да прежде я подам в отставку!

Негодование его превосходительства было вполне искренним.

— Но, мой генерал, лучше закрывать их на несколько дней, чем на месяцы!

— Это безнравственно! — отозвался отец Ирене, еще более возмущенный, чем губернатор.

— Куда безнравственней предоставлять пороку отличные здания, а просвещению — вовсе никаких… Будем практичны, господа, не надо поддаваться сентиментам. Сентиментальность в политике недопустима. Из соображений гуманности мы запрещаем производить опиум в наших колониях, однако разрешаем его курить. В результате мы и с пороком не боремся, и себя разоряем…

— Но вспомните, это приносит правительству безо всяких хлопот свыше четырехсот пятидесяти тысяч песо! — возразил отец Ирене, который начинал рассуждать все более государственно…

— Довольно, господа, довольно! — прекратил спор его превосходительство. — Касательно этого предмета у меня есть свои соображения; поверьте, народному просвещению я уделяю особое внимание. Ну-с, так что там еще?

Секретарь с тревогой покосился на отца Сибилу и отца Ирене. Сейчас начнется. Оба насторожились.

— Прошение студентов о том, чтобы им разрешили открыть Академию испанского языка, — сказал секретарь.

В зале началось движение; все многозначительно переглянулись, затем уставились на генерала, пытаясь угадать, что он решит. Уже полгода это прошение лежало здесь в ожидании приговора и превратилось для известных кругов в некий casus belli[74]. Его превосходительство опустил взор, словно не желая, чтобы прочитали его мысли.

Молчание становилось неловким. Генерал это почувствовал.

— Каково ваше мнение? — обратился он к важному сановнику.

— Мое мнение? — переспросил тот, пожимая плечами и горько усмехаясь. — Тут не может быть двух мнений; просьба разумна, в высшей степени разумна, и я только удивляюсь, что над этой петицией понадобилось размышлять полгода!

— Дело в том, что возникли некоторые осложнения, — холодно возразил отец Сибила, прикрыв глаза.

Важный сановник снова пожал плечами, словно недоумевая, о каких осложнениях может идти речь.

— Не говоря уж о том, что предложение студентов несвоевременно, продолжал доминиканец, — и что оно посягает на наши прерогативы…

Отец Сибила не решился продолжать и взглянул на Симоуна.

— В петиции есть что-то подозрительное, — закончил ювелир, отвечая доминиканцу понимающим взглядом.

Тот дважды подмигнул. Отец Ирене, заметив это, понял, что дело почти наверняка проиграно: Симоун был против.

— Это замаскированный бунт, революция на гербовой бумаге, — прибавил отец Сибила.

— Революция? Бунт? — переспросил важный сановник, обводя присутствующих изумленным взглядом.