— Кто это? — спросил у Натальи.

— Батин земляк с той стороны,— ласково улыбаясь, ответила она и, обняв Сычева, увела его в другую комнату,

Любовь к Наталье и мечта обзавестись с помощью Воробьева своим хозяйством толкнули Сычева на преступное бездействие. Он не задержал неизвестного, не рассказал о нем своим товарищам и не доложил начальнику заставы.

Выждав какое-то время и убедившись, что Сычев умолчал о встрече, Воробьев, считая его своим человеком, перестал скрывать от него свои связи. В его доме чаще стали появляться бывшие кулаки, бежавшие в Китай из пограничных сел. Многие из них являлись участниками бандитских налетов. Сычев им не препятствовал переходить границу. С его ведома ходил за рубеж и по несколько дней находился в Китае и сам Воробьев.

От Воробьева и Натальи Сычеву было известно, что на китайской территории в поселках Калгутане, Чункуре и Чубар-Чилике организуется и готовится к выступлению банда из русских эмигрантов. Это его волновало, и дня за три до налета в разговоре с Натальей он спросил:

— Они могут напасть на Матвеевку?

— Нет,— ответила она,— сейчас перехода ожидать нельзя: снег только что начал таять и все проходы закрыты.

— Хорошо бы узнать время их нападения, а то попадешь в переделку — убьют.

— От отца я буду знать и скажу тебе,— заверила его Наталья.

Но налет был совершен внезапно — Воробьев и его дочь не имели возможности предупредить Сычева, а он, дрожа от страха, возмущался про себя: «Как же так, не чужой же я им человек...»

Бой не стихал. Солнце, поднявшись высоко над горизонтом, ярко освещало таежные отроги хребтов Южного Алтая. Догоревшее здание заставы рухнуло, выбросив в небо снопы огня и дыма.

Израненные пограничники продолжали метким огнем сдерживать банду, не давая ей выйти из укрытий. Да только все реже слышались выстрелы с бугра. Один за другим приникали к холодной земле сраженные бойцы. Напрягая силы, дважды раненный Казанцев, перезарядив винтовку, тщательно, как на стрельбище, прицелился и уложил еще одного бандита. Но последние силы покинули его. Он уронил голову на Янковского, лежащего рядом, и потерял сознание. Это был последний выстрел заставы.

В наступившей звонкой тишине стал слышен шорох ветвей кустарника, посвистывание ветра. Где-то заржала лошадь. Но долго еще лежали бандиты, не решаясь поднять голову. Наконец они убедились, что пограничники все погибли повскакивали из укрытий и с похабной руганью набросились на тела павших. С мертвых стаскивали все, вплоть до залитого кровью нательного белья. Озверевшие от пережитого страха за свои шкуры бандиты с мерзкой бранью глумились над трупами пограничников. У мертвого Глазунова штыком выломали зубы с золотыми коронками, раздели его донага.

— А этот еще живой! — крикнул рябой бандит и, пнув Казанцева, выстрелил ему в висок. Пуля пробила пулеметчику голову и задела Янковского.

Стиснув зубы до боли, Янковский старался не подавать признаков жизни, но голова его невольно дрогнула. Стоявший рядом второй бандит с жиденькой бороденкой на жирном лице показал на него пальцем:

— Гля, и этот живой!

— У, сволочь красная!— скривился рябой и передернул затвор. Насмешки врага словно прибавили сил истекающему кровью бойцу. «Если умирать, так умирать стоя»,— подумал Янковский и зажав свежую рану, встал и слабым голосом крикнул:

— Да, я еще живой, гады! Живой!

Своего голоса он не узнал, в голове шумело, мучила жажда, язык распух. Но столько ненависти было в этом негромком крике, что он прозвучал, как гром. Когда один из опомнившихся мародеров вскинул винтовку, из-за штабеля дров вышел рослый бандит в финской шапке и в черном пальто. На ремне виднелась сдвинутая вперед расстегнутая кобура с торчащей из нее рукояткой нагана. Придерживая левой рукой шашку, он властно гаркнул:

— Стой! Не стрелять!

Ноги подкашивались, глаза заволокло туманом, но Янковский гордо выпрямился и смотрел прямо в глаза своему убийце. А тот, услышав приказ, медленно опустил винтовку. Высокий, переступая через убитых, подошел ближе. Окружающие заметно подтянулись. Янковский подумал: «Наверное, главарь банды или кто-то из ближайших его помощников». И он не ошибся. Это был Бычинский.

Перейдя границу с передовой группой, Бычинский прибыл на заимку Воробьева, который сообщил ему о численности и вооружении красноармейцев заставы и принес из сарая ременные вожжи.

— Телефон оборвать надо,— сказал он.

— Соображаешь,— одобрительно улыбнулся Бычинский и передал вожжи своему начальнику разведки Семенову.

— Сорвешь провода, а потом пошлешь пятерых на дорогу,— распорядился Бычинский. — Смотри, чтобы в оба глядели: если со стороны Орловки покажутся пограничники, пусть сразу сообщат.

Дождавшись, когда Семенов со своей группой скрылся в темноте, Бычинский повел банду на заставу. Его расчет бесшумно снять часовых и внезапно напасть на заставу не оправдался. Огонь сторожевого поста остановил их. Завязался бой. Бычинский был удивлен стойкостью и мужеством пограничников. Из сообщения Воробьева он знал, что всего-то их 20 человек. И вот сейчас он внимательно разглядывал одного из них.

— Сколько же вас было?

— Все здесь,— ответил Янковский и кивком головы показал на погибших товарищей.

— Почему не сдались, когда мы вам предлагали? — опросил Бычинский.

— Лучше умереть в бою, чем быть предателем.

— Мы красноармейцев не трогаем, а идем только против Советской власти,— криво ухмыльнулся Бычинский. — Давно служишь?

— Нет, первый год,— соврал Янковский.

— Сколько красноармейцев на соседних заставах в Орловке, во Владимировке?

— Я же сказал, что служу первый год и на соседних заставах бывать не приходилось,— с трудом ответил Янковский.

Видя, что стоящий перед ним пограничник еле держится на ногах, Бычинский повернулся к злобно ухмылявшемуся бандиту и, небрежно махнув рукой в сторону Янковского, приказал:

— В барак его, пусть наш санитар перевяжет, потом допросим.

Считая, что Янковский только один из пограничников, оставшихся в живых, Бычинский решил временно сохранить ему жизнь. Он не знал, что за бугром, в кустах, его люди разговаривают со вторым живым пограничником.

— Я зять Воробьева, я не стрелял,— оправдывался Сычев.

Ему не верили.

— Чего вы с ним цацкаетесь? А ну, скидавай сапоги!— гаркнул усатый бандит с раздвоенным подбородком и вскинул винтовку.

— Вот же пулемет исправный, патроны из дисков я сам высыпал,— дрожа от страха, Сычев старался убедить напиравшего на него бандита.

Подошел другой, не раз встречавший Сычева на заимке Воробьева.

— Погоди, погоди, да это же муженек Наташки,— сказал он и, подойдя к Сычеву, хлопнул его по плечу.

— Цел? — и, не дожидаясь ответа, махнул рукой,— валяй в овраг, там твой тесть наших лошадей бережет.

В овраге Воробьева не было: он вместе с бандитами, завладевшими оружием и конями пограничников, грабил склад. Опьяненные жаждой наживы, бандиты тащили все, что попадало, под руки. К седлам приторачивались куски мануфактуры, переметные сумки забивались сахаром, нитками, мылом. Подводы, предназначенные под фураж и продовольствие, были нагружены до отказа.

Бычинский видел, что наступление на Орловку сорвалось. Его попытка остановить грабеж ни к чему не привела. Разношерстная, жадная толпа стала неуправляемой. Подъехавший на коне Лебедев увидел безучастно стоящего в стороне Бычинского, раздраженно спросил:

— Ты что стоишь, аптекарская душа? С таким грузом на Орловку хочешь идти?

Обидные слова и тон Лебедева задели самолюбие Бычинского. Краска гнева залила его лицо. Схватившись за наган, он крикнул:

— Ты!.. Не забывайся... — Бычинский не договорил.

Редкие выстрелы, доносившиеся со стороны дороги, идущей на Орловку, оборвали вспыхнувшую было между ними ссору. Вытянув шеи, они оба уставились на дорогу. Первым тишину нарушил Бычинский.

— Семенова ко мне! — закричал он.

Но Семенова, ответственного за связь с выставленным на дорогу охранением, не было. Напряжение росло, и только с появлением пяти всадников все облегченно вздохнули. Кто-то крикнул: