Собственность кто презирая,

Расточал свое богатство,

Что насле́дил, соблюдая

Он сокровища народны?

«Нет, Фавстина, – он вещает, —

Я, владыкою став Рима,

Собственности всей лишился».

Он уснул, и Рим восплакал,

И Анто́нин мог забвен быть

Тем лишь, избрал что на царство

По себе в Рим Марк Аврелья.

Имя сладостно и славно!

Се премудрость восседает

На престоле цела света.

Но он смертный был. Блаженство

Рима вянет с Марк Аврельем;

И столетия с стремленьем

Протекли за ним уж многи;

Но на поприще обширном,

На ристалище вселенной

Всяка слава и блистанье

Всех царей, владык прешедших

Перед ним суть разве слабый

Блеск светильника, горяща

В полдень ясный, в свете солнца;

Перед ним вся лучезарность

Подвигов в сверканьи славы

Суть лишь мрак, и тьма, и тени.

Когда взор наш изумленный

Обращаем на владыку

На всесильного, который

Столь смирен был во порфире,

То во внутренности духа

Мы таинственно веселье

Ощущаем, и не можно

Без сердечна умиленья

Вспомнить жизнь его премудру.

Слеза радости исступит,

Сердце, в радости омывшись,

Вострепещет, утешаясь.

Но… смолчим, в душе сокроем,

Ах, всю скорбь и тяжко чувство,

Что по сладости во сердце,

Вспоминая Марк Аврелья,

Восстает и жмет в нас душу.

Нет, не жди, чтоб мы дерзнули

Начертать его теченье.

Всё, что скажем, будет слабо

И сравниться не возможет

С той чертой предвечна света,

Чем его живописала

Всех веков и всех народов

Образ дивный благодарность.

Его жизни описанье

Действо то вливает в душу,

Что изящнее возникнут

О себе самих в нас мысли

И равно изящны мысли

О превратном смертных роде.

Но надолго ли? – О участь,

Участь горька рода смертных!

Марк Аврелий уж скончался,

Счастье Рима с ним исчезло

И благие помышленья

О блаженстве рода смертных.

Се торжественно и тихо,

Спровождаемо всех воплем,

Шествие его кончины

Отправлялося во Риме;

Но шаг каждый препинаем

Был слезами иль восторгом

Всего римского народа:

«Се наш друг – ах, паче друга,

Се родитель, се кормилец, —

Се отец, – се бог всещедрый…»

Скорбно в слухи ударяли

Словеса сии нельстивы

Того, кто вменит за тягость

Все благие помышленья.

И се во броне одеян

Коммод грозно потрясает

Копием, и всё умолкло.

Шествие идет в молчаньи.

Ах, тогда уже познали,

Что сокрылося во гробе

Счастье Рима с Марк Аврельем.

1795—1796 (?)

«Час преблаженный…»

Час преблаженный,

День вожделенный!

Мы оставляем,

Мы покидаем

Илимски горы,

Берлоги, норы!

Середина января 1797 г.

Журавли басня

Осень листы ощипала с дерев,

Иней седой на траву упадал,

Стадо тогда журавлей собралося,

Чтоб прелететь в теплу, дальну страну,

За море жить. Один бедный журавль,

Нем и уныл, пригорюнясь сидел:

Ногу стрелой перешиб ему ловчий.

Радостный крик журавлей он не множит;

Бодрые братья смеялись над ним.

«Я не виновен, что я охромел,

Нашему царству, как вы, помогал.

Вам надо мной хохотать бы не должно,

Ни презирать, видя бедство мое.

Как мне лететь? Отымает возможность,

Мужество, силу претяжка болезнь.

Волны, несчастному, будут мне гробом.

Ах, для чего не пресек моей жизни

Ярый ловец!» – Между тем веет ветр,

Стадо взвилося и скорым полетом

За море вмиг прелететь поспешает.

Бедный больной назади остается;

Часто на листьях, пловущих в водах,

Он отдыхает, горюет и стонет;

Грусть и болезнь в нем всё сердце снедают.

Мешкав он много, летя помаленьку,

Землю узрел, вожделенну душою,

Ясное небо и тихую пристань.

Тут всемогущий болезнь излечил,

Дал жить в блаженстве в награду трудов, —

Многи ж насмешники в воду упали.

О вы, стенящие под тяжкою рукою

Злосчастия и бед!

Исполнены тоскою,

Клянете жизнь и свет;

Любители добра, ужель надежды нет?

Мужайтесь, бодрствуйте и смело протекайте

Сей краткой жизни путь. На он-пол поспешайте:

Там лучшая страна, там мир вовек живет,

Там юность вечная, блаженство там вас ждет.

Между 1797 и 1800 гг.

Идиллия

Краснопевая овсянка,

На смородинном кусточке

Сидя, громко распевала

И не видит пропасть адску,

Поглотить ее разверсту.

Она скачет и порхает, —

Прыг на ветку – и попала

Не в бездонну она пропасть,

Но в силок. А для овсянки

Силок, петля – зла неволя;

Силок дело не велико, —

Но лишение свободы!..

Всё равно: силок, оковы,

Тьма кромешна, плен иль стража, —

Коль не можешь того делать,

Чего хочешь, то выходит,

Что железные оковы

И силок из конской гривы —

Всё равно, равно и тяжки:

Одно нам, другое птичке.

Но ее свободы хищник

Не наездник был алжирский,

Но Милон, красивый парень,

Душа нежна, любовь в сердце.

«Не тужи, моя овсянка! —

Говорит ей младой пастырь. —

Не злодею ты досталась,

И хоть будешь ты в неволе,

Но я с участью твоею

С радостью готов меняться!»

Говоря, он птичку вынул

Из силка и, сделав клетку

Из своих он двух ладоней,

Бежит в радости великой

К тому месту, где от зноя

В роще темной и сенистой

Лежа стадо отдыхало.

Тут своей широкой шляпой,

Посадив в траву легонько,

Накрывает краснопеву

Пленницу; бежит поспешно

К кустам гибким он тало́вым.

«Не тужи, мила овсянка,

Я из прутиков таловых

Соплету красивый домик

И тебя, моя певица,

Отнесу в подарок Хлое.

За тебя, любезна птичка,

За твои кудрявы песни

Себе мзду у милой Хлои,

Поцелуй просить я буду;

Поцелуи ее сладки!

Хлоя в том мне не откажет,

Она цену тебе знает;

В ней есть ум и сердце нежно.

Только лишь бы мне добраться…

То за первым поцелуем

Я у ней другой укра́ду,

Там и третий и четвертый;

А быть может, и захочет

Мне в прибавок дать и пятый.