С громким лязгом со штабеля свалился грязевой щиток. Липст машинально посмотрел на пол и, когда поднимал взгляд, встретился глазами с Крускопом. Он и мастер стояли друг против друга, одни во всем громадном цехе, в безмолвной тишине.

«Хоть бы он отругал меня, что ли, — подумал Липст, — хоть отругал бы на чем свет стоит, как никогда раньше не ругал».

Но Крускоп достал носовой платок, высморкался, вытер щеки и ничего не сказал.

— Вы домой? — услышал Липст свой голос. Он показался ему чужим и нелепым. И вопрос тоже был нелепый.

— Домой? — Крускоп не спешил с ответом. — В постель… Дом у меня был тут.

Липст опустил голову.

— А ты-то чего в пол уставился? Ты завтра опять будешь расхаживать здесь! — Крускоп сердито притопнул ногой.

На книге — сырое пятно. Крускоп забарабанил пальцами по влажному переплету, затем повернул книжку сухой стороной наружу.

— Еще годик-другой я бы поработал, — сказал он, — да астма у меня. Заела совсем…

— Вам полечиться бы. Может, в больницу надо…

— Ты меня не учи. Я и сам знаю, что мне делать. Вы, молодые, больно умны стали. Все вам кажется легко и просто… Другой раз прямо зло берет…

— Мне очень жаль.

— А чего тебе жалеть-то? Это мне жаль. Я, когда молодой был, мастеру сапоги чистил и плевки за ним подтирал.

— Вам отдохнуть надо. Вы это заслужили.

— Что значит отдыхать, если не надо больше работать?

— Вы еще будете работать. У вас почетный пропуск. Можете каждый день приходить.

— Приходить и у других под ногами мешаться. Нет, я теперь стану рыбку удить.

Крускоп смолк. Рука с удочкой опускалась, будто тонкая бамбуковая трость становилась с каждой минутой все тяжелее.

Тишина. Хриплое дыхание Крускопа. За окном щебечут птицы. На дворе рычат моторы автомобилей, трещат мотоциклы. Беспечный тенорок заводит:

Крускоп встрепенулся.

— А ты чего домой не идешь? — он сердито посмотрел на Липста и опять стал старым «аптекарем». — Ты чего тут стоишь? У самого день рождения.

— Я уже иду, — Липсту хотелось сказать старику что-то очень теплое, сердечное, но он почувствовал, что момент упущен, и, возможно, навсегда.

Мастер удалялся тихими, осторожными шагами, и казалось, подметки его ботинок нежно целовали дочерна замасленный пол цеха. Видно, крепко сроднились они друг с другом — черный асфальтовый пол и старый Крускоп, который, наверно, не пожелал бы себе иного надгробья, чем кусок этого асфальта.

У Липста защемило в груди. «Старый, славный «аптекарь», — подумалось ему. — Каково будет мне, когда через много лет и я должен буду уходить отсюда? Неужели и я заплачу тоже? — Липст огляделся вокруг. — Я. бы и сейчас, наверно, разревелся…»

Липст пошел вслед за Крускопом. Казалось, что и его уже связывают с черным полом цеха какие-то таинственные неразрывные узы. Ему предстояло сюда возвращаться изо дня в день. Завтра и послезавтра, всегда. Волшебный пол, который вбирал в себя каждый трудовой шаг, исподволь и незаметно заставлял полюбить себя и под конец предъявлял человеку всю его жизнь, словно вексель, и говорил: «Ты мой!»

«А ведь пришел я сюда вроде бы невзначай, — думал Липст. — Чтобы заработать на модное пальто, на велюровую шляпу…»

Часы показывали двадцать минут восьмого. Юдите все еще не было.

«На следующем троллейбусе она обязательно приедет», — решил Липст и, коротая время, еще раз отсчитал девяносто семь шагов до толстой афишной тумбы.

Солнце опустилось за крыши домов, но приятное тепло дня не хотело покидать город. Небо еще светилось прозрачной, легкой голубизной. Улицы полны шумного народа. Одни по привычке еще кутаются в шубы и зимние шапки. Другие уже переоделись в светлые плащи и ходят с непокрытой головой. Ядреный весенний воздух, точно проворный кот, залезал на самые сумрачные чердаки и, казалось, всем что-то сулил.

Но и следующий троллейбус не привез Юдите. Стрелка на часах бойко завершила круг. «Придет, — Липст не очень беспокоился, — она должна прийти. Немного позже или раньше — какая разница?»

Они виделись позавчера. Юдите знала, что у Липста сегодня день рождения, и сама напросилась к нему в гости.

«Ты только встреть меня в семь у троллейбуса», — предупредила она… Ушел восьмой, девятый, десятый троллейбусы.

«Ну, получит она у меня по шее, — злился Липст, шаря в поисках мелочи по карманам. — Сейчас позвоню. Юдите наверняка еще не вышла из дому…»

Ближайший автомат через улицу. Сперва Липсту показалось, что он попал не туда: в трубке раздался незнакомый женский голос.

— Да-а… Я слушаю.

— Это квартира Жигуров? — спросил Липст на всякий случай. — Можно Юдите?

— Вы просите Юдите?.. Ах, это вы, молодой человек!.. — незнакомый голос преисполнился любезности. Липсту и во сне не приснилось бы, что мать Юдите может так ласково с ним разговаривать. — Как удачно вы позвонили! Будьте любезны, придите сейчас к нам.

— А вы не попросили бы Юдите к телефону?

— Это получилось так неожиданно… По телефону я ничего не могу вам рассказать. Зайдите, пожалуйста. Приходите сейчас!

— Что-нибудь случилось?

— Приходите к нам и все узнаете!

Липст положил трубку. Его слегка трясет. Тепло ранней весны обманчиво.

Что делать? Ждать троллейбуса? Из переулка выскочил «Москвич» с зеленым огоньком.

— Эй, шофер, — Липст поднял руку. — Скорее!

…За дверью долго бренчат ключами. Если бы он только знал, что случилось! Если бы он имел хоть малейшее представление… Но он теряется в догадках. Он словно мчится в тумане и ждет неминуемого удара. «Скорее, скорее!»

Мать Юдите с обворожительной улыбкой отпирает дверь. Липсту не сразу удается отдышаться. В ушах стучит. Наверно, слишком быстро бежал.

Никакого несчастья не произошло — Липсту это уже ясно. Пожилая дама настроена весьма благодушно и весело. Ее пальцы кокетливо играют сигаретой, испачканной в губной помаде. Слава богу!

— Снимите пальто, молодой человек. Заходите, пожалуйста. Что вы сегодня такой застенчивый?

Нет, лекарствами не пахнет. Тянет вином, коньяком и кофе. Из расстроенного приемника вперемежку с шумом и треском несутся звуки тирольского вальса.

«Значит, меня перехитрили. Вечеринка… Может, гости?»

— Вам жарко. Мы сейчас угостим вас холодным шампанским.

Куда девалась угрюмость и неразговорчивость этой женщины? Кислое, брюзгливое выражение лица? Кофе, коньяк и музыка сделали из нее совсем другого человека. Мадам так и распирает от блаженного самодовольства, от упоения собственной утонченностью. Она вьется вокруг Липста, словно, большая рыба, наконец запущенная обратно в родной омут.

Липст подозрительно поглядел на вешалку и, не видя иного выхода, снял пальто и повесил рядом с серым макинтошем.

— Хорошо, что вы позвонили, — пожилая дама, радостно бормоча, подталкивала Липста в комнату. — Ну, ну, пожалуйста. Проходите смелее!

Дверь в комнату наполовину открыта, Липсту остается лишь приотворить ее пошире. «Прямо-таки невероятно, — думает он. — Еще десять минут назад я стоял на троллейбусной остановке, и вот я уже у Юдите».

И тут Липст остолбенел — на диване, как раз под пестрым пластмассовым попугаем, удобно протянув ноги, сидит «Сыр голландский»…

— Познакомьтесь, — многозначительно улыбаясь, промурлыкала мать Юдите. — Директор Шумскис, большой друг Юдите, — кивнула она на «Сыра», — и… а как же вас звать, молодой человек?

— Липст Тилцен.

«Сыр голландский» поднялся и, улыбаясь, протянул руку:

— Очень приятно познакомиться.

«Очень приятно было бы выбросить вас за окно», — подумал Липст.

— Кажется, мы с вами где-то уже встречались?

— Очень возможно, — сказал Липст. — Наверно, в Доме культуры. Если не ошибаюсь, вы там как-то раз стояли на лестнице.

«Друг Юдите, — думает Липст и смотрит на «Сыра», как на приготовленную для себя петлю на виселице. — Нечего сказать, угодил же я в западню, где сверху невинные прутики, а на дне натыканы острые колья. Волку хорошо, он может оскалить зубы, кусаться, рвать когтями. А я человек, у меня собственное достоинство. Мне долго вбивали в голову, как надо себя прилично вести. И потому я сейчас должен сидеть, улыбаться, говорить «пожалуйста» и «спасибо». Конечно, могу и уйти, но я этого не сделаю, не окажусь последним трусом».