– Тягловые людишки вконец обнищали, – продолжал обличать Ртищев, – многие с сумой пошли, кто остался – Юрьева дня ждет, как Второго пришествия… Но ему, кровопивцу, неймется – все недоимки за старые годы велел собрать в одно лето. А потом с кого брать будем? Когда народец по зиме повымрет да поразбежится?

Помолчал, приложился к баклаге, продолжил:

– Или вот ежели холопы боярские али дворянские тягот не снесли, за кистени взялись да в лес подались – так они по Разбойному Приказу числятся. А ежели владычные али монастырские – так по Расправе. Ртищев, дескать, недоглядел…

– Даже теляте, допрежь как под нож пустить, на лугу травки пощипать дают, – подтвердил Осетр. – И овце остриженной завсегда время надобно, чтобы новую шерсть отрастить…

И тут же Суббота перевел разговор в практическую плоскость:

– Может, владыка-то того… преставится во сне Божьей волею? А потом холопов его теремных в пытошную – сами же и сознаются, как подушкой спящего удавили. Али кары небесной стесняешься? Малюта, вон, самого митрополита этак же приголубил – и ни грома ему с небесей, ни молнии…

Ртищев вздохнул с нешуточным сожалением.

– Времена другие были, Субботушка… Наши времена. Ныне же с холопов владычных не мы – земцы спрос держать будут. А затем и я на лавку эту лягу…

Он похлопал ладонью по предмету меблировки, служившему им сиденьем, – бурое от въевшейся крови дерево, сыромятные привязные ремни, наружные края досок неровные, волнистые, изъязвленные сотнями и тысячами ударов кнута…

Помолчали.

Затем Ртищев спросил:

– Тебя-то по какому делу государь прислал? Ужели мы измену в Новограде просмотрели?

Осетр покачал головой:

– Жениться вдругорядь государь надумал… Смотрины на два месяца затянулись, во всех видах суженую приглядывал… Да и мы не в накладе остались – кои девы царю не показались, слугам верным жаловал. Не везти ж обратно?

И Осетр молодецки подкрутил длинный ус – носил он их на польский манер, оставляя подбородок бритым, кромешникам такое позволялось…

– Из чьих царицка новая будет? – спросил Ртищев без всякого почтения.

– Худородная, из Собакиных.

– Тьфу! – кратко прокомментировал Гаврила. – А с наших-то палестин что потребовалось? Гол и нищ Господин Великий Новгород, жирок токма у медведей в лесу остался да у Леонида, борова ненасытного…

– Медведи и нужны. Плясовые да со скоморохами. На Москве своих-то и не осталось – какие сдохли, каких государь в потешных боях извел. Ватаги две-три нужны для пира свадебного, а с Белой Руси не выписать, сам ведаешь – который год с Литвой замириться не можем… Пособишь?

– Людей в помощь дам. Да только и у нас медвежьих вожатых не осталось – народец всех кошек с голодухи сожрал, где уж зверя этакого пропитать… Подале езжай, в Тотьму или Вагу – их государь из-под Леонида под вологодского епископа переверстал, хоть как-то людишки там дышат… Может, и найдешь кого.

На том и порешили. Через два дня Суббота Осетр двинулся во главе отряда кромешников дальше на север…

* * *

Про второе свое задание Осетр так и не сказал старинному приятелю. Про заказ, полученный от придворного лекаря, немца Бомелея. Тому для знахарских дел тоже потребовалась пара живых медведей, да не каких-либо – непременно сморгонских.

Поди сыщи таких ныне…

А еще просил Бомелей привезти старух-ведуний, которые, был отчего-то уверен знахарь, непременно при тех медведях окажутся… Хорошие деньги сулил немчура. Причем, странное дело, ни имен, ни где искать тех ведуний, не знал. А вот внешность описал в подробностях, будто сам где-то видывал… Загадка.

И попахивало явственно от той загадки запашком горелой людской плоти, прямо как от сруба-кострища… Суббота знал, что Расправа давно точит зубы на доктора Бомелея. Соратники Гаврилы иначе как «волхвом Елисеем» и не зовут немца. А волхвам на Святой Руси одна дорога – на костер.

Осетр и сам был не против такого исхода – нечего заниматься рядом с государем волхованием да чернокнижием непонятным, добром не кончится… Но пусть сначала немчура расплатится.

Потому и не сказал ничего Гавриле Тем более что ходили по Москве и Александровской Слободе слухи, что между приезжим немцем и Леонидом согласие самое сердечное. А Ртищев любому поводу рад будет, лишь бы до шеи архиепископской добраться… [Иоанн Васильевич Грозный с детства не любил Москву, жил в ней не часто и лишь но необходимости. В описываемое время резиденцией царя и фактической столицей Руси стала Александровская Слобода.]

* * *

Осетр уехал и пропал. Обещал вернуться через неделю, много через две – месяц уж на исходе, а он словно в воду канул.

Ртищев недоумевал: с огнем играет дружок, этак-то волю государеву исполняючи… Ладно, хоть пришла со Слободы весть, что свадьба откладывается – невеста занедужила. Гаврила от надежных людей знал и подробности: ровнехонько в тот день, как объявил царь свой выбор, его избранница Марфа Собакина –молодая, крепкая девка, кровь с молоком – начала сохнуть; не обошлось без сглаза или порчи, дело ясное, и Святая Расправа начала уже розыск…

Но Осетр, незнамо чем занимавшийся в глухих северных лесах, то известие получить никак не мог. И на что надеялся – непонятно.

Гаврила, дабы пособить старому приятелю, если дело у того не заладилось, даже выпросил двух медведей у юрьевского архимандрита Феоктиста – правда диких, лесных, трюкам никаким не обученных. Но хоть что-то – псами можно затравить для потехи или на гостей напустить негаданно в разгар свадебного пира, любит государь такие шутки…

К концу четвертой недели в Новгород прибыл целый обоз – несколько десятков саней да верховая охрана. Привезли не только медведей с вожатыми – и песельников, и дудошников, и скоморохов, и гудошников… Не приехал лишь Осетр и семеро ближних его кромешников, сопровождавших Субботу из Александровской Слободы.

Ртищев изумился еще больше: выполнить задание и не спешить за наградой? Не похоже, совсем не похоже на Субботушку… Изумился, но проследил, чтобы груз отправился в сторону Москвы без задержки.

Через шесть дней явился и Суббота Осетр, а с ним опять несколько крытых груженых возов: еще одна ватага медвежьих вожатых да полтора десятка где-то схваченных старух-ведуний… Пленницы удивили Ртищева – огромные ростом, необъятные телесами, словно и не было в окрестных землях мора и голода. Зато Осетр исхудал, лицо, посеченное холодным зимним ветром, покраснело, шелушилось… А глаза… Первым делом подумал Ртищев, что на подъезде хорошенько приложился дружок к фляге, от мороза спасаючись, но винным зельем от Осетра не пахло.

«С чего ж так черти-то в очах расплясались?» – удивился Гаврила, крикнув младшим служкам, чтоб растопляли побыстрей баньку.

А Осетр продолжал удивлять.

– Леонид, говоришь, жизни не дает? Земцы вконец заели? – сказал, кривя губы в нехорошей усмешке. – Пособлю, дело недолгое… Завтра с утра и займусь.

* * *

С земцами – государевыми чиновниками, управлявшими не вошедшей в опричнину частью Великого Новгорода, – Осетр разобрался на редкость просто.

Заявился на Софийскую сторону в компании своих кромешников и медвежьих вожатых, вышиб двери земской избы – и запустил внутрь зверей.

[Избы в данном контексте отнюдь не бревенчатые дома, крытые соломой или дранкой, но название государственных учреждений XVI века (аналогичных современным департаментам), подчинявшихся Приказам (аналог министерств).]

Главный земской дьяк Бартенев попытался было увещевать, грозить карами государевыми – был заперт в подклете с одним из медведей. Дьяка на его подворье унесли изодранного когтями, чуть живого… Перепуганные писцы и подьячие затворились наверху, в сытнице. Осетр и там велел вышибить двери. Спасаясь от когтей и клыков, земцы прыгали в окна, расшибались, ломали ноги…

Осетр – как в лучшие опричные времена, на коне, в черной рясе, со свежеотрубленной собачьей головой у седла, – кричал им: