Парень, вошедший вторым, тратить время на возмущение не стал – походя пнув Светлова по ребрам, присел рядом и быстро восстановил целостность пут, воспользовавшись длинным, до сих пор не задействованным концом вожжей.

Этот персонаж тоже показался знакомым – точно, именно его Александр видел в деревне выходящим из магазина, – и еще удивился тогда профессионально накаченной фигуре.

Старик – невысокий, бородатый – появился в сарае как-то незаметно. Молча стоял у стены, губы кривила нехорошая ухмылка. Интересно, это он был ночью у озера? Очень похоже на то…

Накачанный парень – Светлов про себя окрестил его «спортсменом» – закончил возиться с новыми узлами, поднялся на ноги.

– Отойди-ка, – сказал ему депутат. – Поучу гаденыша уму-разуму.

И начал отводить сапог для удара.

– Не шебути, Серега… – сказал старик.

Точно. Это он говорил ночью, голос тот же – тихий и властный, словно обладатель его знает: напрягать связки незачем, все и так будут прислушиваться.

– Надо б растолковать всё ему, Петрович! Чтоб до печенок пробрало… – сказал депутат. Но уже отведенный для удара сапог так и не ударил.

Петрович… Казимир Петрович… Использовать последний шанс – суггестию – надо именно с ним. Остальные, по большому счету, тут шестерки… Решает всё старик.

– Растолкуем, растолкуем… – с этими словами Казимир подошел поближе, внимательно глядя на копошащегося на земле Светлова.

– Вы ДОЛЖНЫ меня отпустить , – сказал Александр, ловя взгляд старика.

Сказал спокойно и твердо, с железной уверенностью, хотя внутри всё сжалось и затрепетало – он разглядел, что держал Новацкий в руках. В одной – непонятная деревяшка, а в другой… Топор. Неухоженный, ручка потемнела, на лезвии бурые пятна… Ржавчина, твердил себе Светлов, всего лишь ржавчина.

– Развяжите мне руки.

Старик ухмыльнулся. Признаков, что он поддался внушению, Светлов не увидел.

– Ишь, прыткий какой. Знать, не показалось мне…

Не показалось что? Думать об этом некогда.

– Я НИЧЕГО не видел у озера. Понимаете? Абсолютно ничего. Развяжите мне руки и поговорим спокойно.

Зацепил… Но – не всех, одного. Спортсмена. Лицо парня расслабилось, стало расслабленным и глуповатым.

– А ну заткнись! – рявкнул старик. И кивнул бородатому депутату.

Тот понял команду однозначно. Светлов вскрикнул, принимая полновесный удар, потом еще один; рванулся, пытаясь защититься хоть как-то, сжаться, прикрыть плечами голову. Удары сыпались градом. Александр застонал как можно жалобнее, вытянулся, расслабился – изображая потерю сознания.

Голос старика доносился словно сквозь толстый слой ваты:

– Хорош, Серега… Выйди, Толян – дохни воздуха свежего. Эк он те голову задурил… А ты, соколик, кончай комедию ломать, не барыня кисельная, чтоб от пары плюх сомлеть.

Толян вышел и с кем-то негромко заговорил снаружи. Светлов подумал, что Казимир предусмотрел всё – и шансов не осталось бы даже с развязанными руками. Даже с лопатой в них.

– Подними его, Серега, – снова заговорил старик. – И придержи. Есть у меня вопрос до соколика. Дис-ку-си-он-ный.

Бородач рывком поставил Светлова на ноги, – тот открыл глаза, изображать потерю сознания и дальше не имело смысла.

На улице уже рассвело. За приоткрытой дверью клубился туман – холодный и вязкий.

Старик стоял рядом и рассматривал Светлова в упор. Сказал негромко и удовлетворенно:

– Не обманули глаза-то меня… Не потерял еще нюх старый Казимир… Не потерял…

О чем он бормочет? Светлов не мог взять в толк, на чем прокололся. И речь у Новацкого странная, то неграмотная, то «дискуссионный»…

– Я вам не нужен, понимаете? Совсем не нужен. Вы должны меня отпустить… – тихо сказал, почти прошептал Светлов. Попыткой суггестии его слова считаться никак не могли…

Его грубо встряхнули, бок взорвался болью.

– Ты, соколик, лучше брось свои штучки. Не катит со мной номер, понял? Расскажи-ка мне вот что, – старик пожевал губами, – это ты один такой или теперича всех вас учат головы людям морочить?

– Я не…

Светлов замолчал. Старик, очевидно, уловил попытки внушения. Интересно, как? И что это означает? Самоучка, талант-самородок? Или за спиной у него организация, знакомая с боевой суггестией? Какая? Почему суб-аналитику Светлову хотя бы не намекнули о возможности ее существования?

Неужели Контора его подставила? Предала?

Казимир, не дождавшись продолжения фразы, заговорил сам:

– Что «не»? Кто бабе глаза отводил? Не ты будто?

– Не понимаю… о чем вы говорите, – отозвался Светлов еле слышно.

– Вижу я, как ты не понимаешь, аж взопрел весь… ин-кви-зи-тор.

Последнее слово Новацкий произнес раздельно, по слогам – и с издевкой.

Точно! Его подставили! «Новая Инквизиция – самая законспирированная организация современной России…» Как же… Неграмотные старики в псковской глубинке – и те знают о ее существовании… Или случайность? Просто-напросто старик любит вставлять в речь мудреные иностранные слова – и случайно назвал именно так охотника за русалками?

– Какой еще инк… – начал Светлов и вновь осекся. Легкая, словно предупреждающая боль кольнула в груди, слева. Он похолодел. Гипноблок… Прямо ему не говорили, но Ковалев как-то намекнул: провалившийся или изменивший агент ничего не сможет рассказать про Контору, даже если захочет. Даже под пыткой. Даже слово «инквизиция» не сможет произнести… Попросту не успеет .

Страх накатил липкой волной. Западня. Выхода нет. Молчать – убьют и зароют в лесу или утопят в озере. Заговорить – и сердечный приступ оборвет его жизнь через пару слов. Зато быстро, почти безболезненно. Милосердно…

Но почему, почему?! Почему в этой дикой ситуации оказался он, Светлов?! Почему весь выбор остался лишь между смертями – мучительной и безболезненной? Ведь он не супермен, и никогда им не был, и не хотел быть, жил себе тихо, никого не трогал, регистрировал фирмы, любил девушек… Так нет, пришли, задурили голову, поманили призраком силы, призраком тайной власти над людьми… поставили в свой ублюдочный строй, заставили присягнуть ублюдочному знамени… И послали на убой. На верную смерть. Его, Сашу Светлова…

Остается последний шанс. Крохотный. Мизерный. Соврать, ни словом не помянув про Контору – но соврать так убедительно, чтобы ему поверили. И не просто поверили, но и побоялись его тронуть.

Он заговорил, вновь глядя в глаза Новацкому, заговорил уверенно и твердо, – насколько был способен в сложившейся ситуации:

– Я сотрудник ФСБ, капитан Светлов. Ваши выпускницы…

Казимир впервые ударил его сам, по скуле, – деревяшкой, которую держал в руке. Несильно ударил, с какой-то нарочитой ленцой. На лице старика читалось презрение.

Затем поднес деревяшку к лицу Светлова. Больше всего она напоминала коротенький кол, вытесанный из круглого березового полешка. Так вот что за стук доносился в сарай на рассвете… Но для чего сделан этот странный предмет? Хотя нет, лучше не знать, лучше даже не пытаться угадать…

Старик сказал, словно прочитав его мысли:

– Знаешь, соколик, чё этЧтакое? Да откуда тебе, коняшек-то небось тока в телевизоре и видал… А вот в старое время коняшка хрестьянина и кормила, и поила: околеет али сведут со двора – и пропадай мужик со всем семейством. А шушеры вроде тебя всегда вокруг много шаталось… Так вот: ежли конокрада в те времена споймают, разговор с ним не долгий был. Станового не кликали – заколотят в зад колышек такой вот, да и отпустят: иди, дескать, дальше воруй. Долго, соколик, с этакой штукой в кишках помирать приходится, ох долго… По три дня криком кричали от муки смертной. Помню, промежь конокрадов порой и зажиточные случались, денег больших сулили, чтоб им сразу топором по башке, али еще как смерть быструю подарили… Ан нет, по вору и мука, другим наука.

Он сопротивлялся отчаянно, напрягая остатки сил, – но тщетно. Бородач удобно устроился сверху, уперся коленом в спину Светлова и вздернул вверх его связанные руки. Еще двое крепко прижимали ноги к земляному полу.