Если вдруг тебя вызовут, чтобы доказать мое нормальное состояние на этот день, можешь предоставить в качестве свидетельства данное завещание. Обрати внимание на сильный, ровный почерк. Совсем не похоже на почерк какого-то психа, ведь так? Или проиграй магнитофонные ленты, которые я только что записал. Эксперты не обнаружат в моем голосе ничего, что говорило бы о скованности или о напряженности. Это мой нормальный голос, которым я обычно говорю. И вовсе не голос человека, доведенного до отчаяния или потерявшего рассудок. От этого далеко. Зная, что конец близок, я почти счастлив.

Было очень приятно знать тебя, Жюль. Если тебе захочется помянуть меня, оскорби кого-нибудь, кто этого заслуживает.

Рошек снова включил телевизор и переключал каналы, пока не напал на комментатора, выглядевшего нормальным человеком. Слушая «последние сведения о ситуации в районе катастрофы», одно из полотенец он расстелил на своем письменном столе, а другое несколько раз свернул. Потом из ящика стола достал пистолет, проверил, заряжен ли он и поднят ли предохранитель. Там было только пять пуль. Вполне достаточно.

– В течение следующего часа, – вещал комментатор, – вы услышите эксклюзивное, интервью с Филиппом Крамером, тем героическим инженером, которому сейчас приписывают честь спасения населения Саттертона, а также истории оперного певца и двух танцоров из балета, которые были рядом с катастрофой; но спаслись, чтобы рассказать о ней, а также предстоит повторный показ некоторых фрагментов самого невероятного по продолжительности фильма из когда-либо снятых. А сейчас включаем прямую трансляцию из Калифорнийского технологического университета, где наша Линда Фонг находится в кабинете профессора инженерного дела Кларка Кирхнера. Линда?

Рошек расположил все предметы на столе так, чтобы их края были параллельными. Фотографию Элеоноры отправил в корзину для мусора, а фотографию Стеллы перевернул лицом вниз.

Усатый мужчина на телеэкране продолжал говорить о проекте плотины в ущелье Сьерра:

– Я утверждал тогда и утверждаю сейчас, что эта плотина должна была противостоять землетрясению силой шесть с половиной баллов при расстоянии в шесть километров даже лучше, чем в восемь. Уклон фасада, обращенного к верхнему бьефу, с учетом использованных материалов был как минимум на десять процентов круче, чем нужно. Это была самая высокая насыпная плотина в мире, не забывайте, и она не предназначалась для проверки так называемых прогрессивных проектных теорий, которые...

Пуля вошла в самый центр экрана, взорвавшегося с резким хлопком вакуума и ливнем серебристых стеклянных игл. Следующая пуля разнесла вдребезги стекло, покрывавшее художественное изображение плотины.

Рошек услышал вопль Маргарет. Солидная женщина, проработала его секретаршей двадцать лет. Никогда раньше не слышал ее воплей. Он с уважением посмотрел на оружие в своей руке. Замечательное это изобретение, пистолет. Дает мужчине божественную способность метать стрелы молний, словно Тору, и этот звук был звуком грома.

На правой стороне кабинета висел заключенный в рамку поперечный разрез подземной электростанции. Третья пуля разнесла его стекло на тысячу осколков. За дверью кричали мужчины, пытались ее взломать. Рошек представил себе, как Маргарет, отыскав свой ключ, бежит, чтобы отпереть дверь. Не важно. Им не добраться до него вовремя. Стеклянный выставочный ящик, приютивший масштабную модель плотины, разлетелся с доставившим удовлетворение звоном.

Осталась одна пуля. Рошек взял плотное полотенце, прижал его к левой стороне головы, наклонился вперед и поместил ствол у своего правого виска так, чтобы пуля ударила под прямым углом. Ему не хотелось только задеть свой мозг и превратиться в нечто растительное. Это должно быть самоубийством, а не попыткой к самоубийству, и оно должно быть опрятным, чистым и эффективным. Больше никаких ошибок. Плотины в ущелье Сьерра для одной жизни достаточно.

Когда удостоверился, что пистолет расположен почти перпендикулярно к виску, без колебаний спустил курок.

Для Эдвина Лестера поездка на Манхэттен в его последнее утро на этой земле была не более неприятной, чем в любое другое. Он уцепился за металлическую скобу в противно дребезжащем, вихляющемся из стороны в сторону вагоне подземки, битком набитом людьми, которых он не знал и не желал знать. Глаза его, как обычно, глядели в одну точку, сознание отключилось. Приятно было сознавать, что он одет со вкусом. Ему нравилось считать себя самым изысканно одетым бухгалтером во всем Нью-Йорке. Даже его полосатая нижняя рубашка из хлопка и боксерские трусики были свежевыстираны и выглажены. Но этот нюанс его туалета впоследствии в морге должным образом не оценят.

Поезд, вздрогнув, остановился.

– Это Пятидесятая? – спросил он, наклонив голову к газете какой-то женщины и скосив взгляд на тусклые, немытые окна.

– Да, – ответила женщина, выдергивая газету из-под его подбородка. Если вы слепой, то где ваша тросточка?

Вместе со всем этим стадом людей Эдвин Лестер торопливо пересек платформу, прошел через выпускные воротца и поспешил вверх по бетонным ступеням. Он старался не дышать, поскольку ароматы на станции «50-я улица» были не самыми изысканными в списке новых отравляющих веществ. Оказавшись на тротуаре, он пригнул голову и с усилием двинулся через 8-ю авеню, борясь с пронизывающим западным ветром. В подземке не произошло аварии, в его карманы никто не забрался, никто ничего не нарисовал на его пальто и не высморкался на него. Еще несколько минут бдительности – и он будет в безопасности, в своем кабинете на 60-м этаже здания Залияна. Он был рад, что ему не пришлоcь идти с западной стороны через всю площадь ведь там ветер всегда был куда сильнее.

Площадь Залияна представляла собой пустынное пространство, протянувшееся между 49-й и 50-й улицами, захватывая значительную часть 8-й и 9-й авеню. Все работавшие в этом районе знали, что главной проблемой было отсутствие каких-либо препятствий для ветра, хотя архитектор здания и отрицал это. Когда порывы ветра в любых других районах города достигали вполне сносного уровня в двадцать миль в час, на площади Залияна они могли быть вдвое сильнее и вполне достаточными для того, чтобы сбить с ног неопытного пешехода. В завываниях ветров, налетавших с Гудзона, через городские ущелья западной части Манхэттена, казалось, появлялись тревожные нотки, когда они добирались до пустынной площадки, которая когда-то была площадью Мэдисон-Сквер-Гарден. Обтекая высотное здание, строящееся в конце квартала на 9-й авеню, ветры соединялись снова и, не встречая препятствий, мчались наперегонки через площадь, словно тут у них был обводной канал. Они вздымали тучи пыли и песка порой метров на тридцать в высоту, создавая этакие миниатюрные смерчи-торнадо из бумажных стаканчиков и оберток от сандвичей. Служащие конторы Залияна соглашались,что необходимо как-то рассечь этот ветер, ослабить его, может быть, полосой деревьев или какой-нибудь стеной. Каменных скамеек для этого было явно недостаточно. Широкие углубленные ступени, спускающиеся вниз, к фонтану, могли служить определенным убежищем, если только сам фонтан был отключен; если же он работал, сооружение напоминало автомобильную мойку. Этот район был особенно опасен зимой, асфальт обледеневал. Чтобы добраться до работы, служащим приходилось проделывать настоящие акробатические трюки. Около года назад кто-то рассылал повсюду петиции, призывавшие к сооружению перил поперек площади, но из этого так ничего и не вышло. Архитектор отверг эту идею как профанацию его замысла.

Здание Залияна стояло в северо-восточном углу этого участка, как бы стараясь по возможности потеснее прижаться к более фешенебельным кварталам центральной части города. Чередование вертикальных гранитных полос с такими же полосами затемненного под цвет бронзы стекла создавало довольно впечатляющее зрелище. Если не считать маленьких балкончиков на уровне третьего этажа, все четыре стены, резко уходящие ввысь от горизонтали улицы к пирамидальной крыше на 66-м этаже, не имели ни одного украшения. В сообщениях печати этот замысел называли «освежающе целомудренным», «мощной оптимистической заявкой на будущее города». Это было стройное, «дерзостно стройное», бросающееся в глаза здание, ледяным пиком вонзающееся в небо Нью-Йорка. Можно было легко представить, как Арам Залиян смотрит на восток из своего кабинетного комплекса под самой крышей, довольный тем, что находится на одном уровне со зданием Экксона, Рокфеллеровским центром, башней Трэмпа и такими давними «оптимистическими заявками», как здания Крайслера и Эмпайр-стэйт.