Приходя в «Белорусскую хатку», поэт обычно пристраивался где-нибудь на краю скамьи, ибо только длинные скамьи и стояли в этом барачном строении, опирался на свой неразлучный киек — подбородок на бугры положенных одна на другую рук — и слушал:
Ой, рано — на Ивапа-а-а...
Ой, рано — на Ивана-а-а...
Глаза Купалы горели. «Будут у нас и свои композиторы, и артисты будут...» — повторял он.
Для молодых энтузиастов «Белорусской хатки» Янка Купала был «стариком». А какой же он «старик», когда ему лишь сорок? Но сколько они вобрали в себя, эти его сорок! Купала из-за той черты, за которой остался другой мир. Купала старше «хатковцев» на целую революцию, и не одну. Революция 1905 года воспринималась молодежью начала 20-х уже как далекая история, даже чуть ли не как предыстория. Вот и получалось: Купала — человек предыстории. Сам поэт находил естественным и нормальным, что молодые видят в нем «старика». Они называли его на тогдашний лад «дядькой Янкой», а считали своим отцом. Счастье или несчастье — быть в сорок лет Нестором литературы? Видимо, счастье. Во всяком случае, Купала зоревых 20-х годов считал это большим счастьем. Кто из входивших тогда в литературу не чувствовал поддержки «дядьки Янки»!..
Свою очень коротенькую автобиографию 1926 года Михась Чарот заканчивал так: «В произведениях своих никогда не грущу. Молодняковец». За это «никогда не грущу» Купала очень любил Чарота, которого ласково, по-отечески называл Михаськой и, где бы ни встретил — на улице, в сквере, в штабе «Молодняка», занимавшем тесную комнатку, — всегда обнимал его, целовал.
Не меньше он любил и другого Михаську, Зарецкого, высокорослого, белокурого, как Сергей Полуян, стройного, с выправкой вчерашнего командира Красной Армии, романтика по натуре, напористого.
Был и третий Михал, которого Купала в хорошем настроении обычно приветствовал восклицанием: «А, Гром-Громыко! Гжим-Гжимайла!» Михайло Громыко преподавал в университете. Первые стихи написал еще до империалистической войны в Женеве, где учился, чтобы стать одним из первых белорусских ученых-кристаллографов и открывателей полесской нефти. В 1923 году Михайло Громыко уже известен как автор нашумевшей тогда поэмы «Глумление над формой». Работал он и в жанре драматургии, что еще теснее сближало с ним Купалу.
Отношения Янки Купалы с новой генерацией писателей были поистине дружескими, самыми теплыми. Поэт всех без исключения приглашал в свой дом, провозгласив принцип открытых дверей. Он и сам с готовностью откликался на приглашения молодых. В страшное смущение вверг свою мать молодой Владимир Жилка, когда голодной весной 1919 года привел в дом Купалу. Та единственно и смогла поставить на стол блины из жмыха. «Ничего, время теперь такое», — говорил Купала растерянной женщине и нахваливал блины. А вот Купала пришел на свадьбу к Михайло Громыке: «Яночка положил на стол двенадцать большущих яблок и при этом дал своим приятно-басовитым голосом «отцовский» наказ: «Чтобы деток столько же!» Деток, орлят родной литературы ждал, приветствовал Янка Купала.
Революционную радость, которую поэт проявлял в первой половине двадцатых годов, можно с полным правом назвать державной радостью, ибо прежде всего это была радость за белорусскую советскую державу, радость ее достойного гражданина, и мыслившего и чувствовавшего по-державному.
Революционная радость Купалы была одновременно и гордостью поэта за революцию, за новую Беларусь, ее молодежь. Эта гордость уже отчетливо слышалась в призывных строках, обращенных к «орлятам»; она с большей силой прозвучала в стихотворении «Позвали вас...», написанном по случаю приглашения Страны Советов за «круглый стол» переговоров в Женеву. Символика в этом стихотворении чисто купаловская, романтическая, необычная. Но не она в нем покоряет — покоряет правда ■ложного, неоднозначного чувства: гордость за великую революцию, вера в ее силу и торжество соседствуют в стихотворении с тревожным раздумьем над темными явлениями жизни, порожденными нэпом и вызывающими осуждение поэта.
Революционная радость Купалы была радостью полной: ведь он всем сердцем поверил, что последнее лихо сплывет с его земли с дымом последних пожарищ гражданской войны, ведь он видел желанное обновление своего края:
Ннвы родимые — в алых Цветах небывалых.
Произошло первое укрупнение Белоруссии; с невиданным ранее размахом велось хозяйственное и культурное строительство. Понимая, что все это — дары победоносной революции, результат политики большевиков, перспектива, от которой дух захватывает, Купала и создавал одно из прекраснейших произведений советского периода — поэму «Неназванное»:
В красный кут Беларусь
Села в своей хате —
Кубок с медом возле уст,
Смелость во взгляде.
Горделивая — сама
Тут себе хозяйка...
Наконец! Беларусь не поезжанка, не на горькой свадьбе, заблудившейся во вьюгах-завирухах, а хозяйка в собственном доме.
— Из селян, из мужиков,
А как вышла в люди!
Революция вывела Беларусь «в люди», и этому радовался поэт.
А ведь для былой, горемычной и сермяжной Беларуси революция — сила неназванная, безымянная; эта «спящая красавица» воспринимала революцию даже не как «веселого жениха» (характерный образ купаловской поэзии), а как что-то неопределенно-личное. Оно! И вот это неопределенно-личное «оно» поначалу «шелестело очень несмело», потом «лизнуло оконце тихо, как солнце», потом «подняло голосочек, точно звоночек», а потом стало «гомоном... вольным, зовущим, к сердцу идущим»...
«Неназванное» — гимн революции, воплощенной в поэме в образе «огнецвета», пламени. И
Не взять руками голыми
Живое это полымя, —
утверждал поэт.
В «Неназванном» Купалой преодолевался взгляд на революцию как на силу разрушительную;
Мосты в былое взорваны,
Разбиты цепи в прах,
Подстение опорное
Легло под новый флаг.
И новый дом возводится
На лад совсем иной...
Радость поэта стремительно нарастает, и вот ее апогей:
Сами в лужу сели сразу
Те, что вольный люд —
Не скупились! — грязной грязью
Обливали тут...
Мы — хозяева и сами
Всё свершим сполна,
Молотами и серпами
Звеним дотемна.
Восьмая, девятая и десятая части поэмы — застолье молодой Советской Белоруссии, не бесшабашно-веселое, а раздумчивое, озабоченное. За этим застольем поэт поднимается с четырьмя речами-обращениями. Первая: «Зовем опоздавших — придите!» Вторая: «Нужно славу дальше... светозарными огнями вышить, чтоб в столетьях не пропала». Ибо «жаждет враг с упорством злостным, чтоб на миг остановились мы, в своем походе звездном». Третье слово поэта о том, что «еще не вся работа сделана» и, главное, еще «стонут, мучаются... братья» за кордоном, на отторгнутой части родной земли. «Одни падут напрасной жертвою, и ненапрасною — другие». Это больно. Но, как всегда, через тернии — к звездам! И четвертая речь — в ней сознание мощи, правоты революции, сознание -того, что «потомок... наш... не будет пить из недопитых чаш», что этому потомку мы (то есть сам поэт, его современники) «к счастью торный путь оставим — сумел бы лишь идти», «оставим песнь освобожденья и вольный отчий край». Должны оставить, иначе не будем достойны высокой радости, которой судьба нас одарила, светлого будущего, ключи от которого нам вручила сама история. В этом Купала был уверен.
В середине 1925 года отмечались целых три купаловских даты: 28 мая — двадцатилетие со времени опубликования стихотворения «Мужик», 10 июня — принятие «Постановления Совета Народных Комиссаров Белорусской Советской Социалистической Республики о присвоении Янке Купале почетного звания Белорусского народного поэта»; 25 июня — день рождения Ивана Доминиковича. «Советская Белоруссия» еще задолго до первой даты начала публиковать поступающие в адрес юбиляра приветствия. Уже 19 мая Купала вынимал из своего почтового ящика на улице Октябрьской, 36а номер газеты с поздравлениями журналов «Просвещение» ’(«Асвета») и «Белорусский пионер» («Беларускі піянер»). В последующие дни и другие газеты запестрели телеграммами. 23 мая Купалу поздравлял Председатель ЦИК БССР и СССР А. Г. Червяков; 24-го из Москвы слали приветствие находившиеся там в командировке Тишка Гартный и Михась Чарот, из Ленинграда — Б. И. Эпимах-Шипилло, из Кисловодска — поэты Анатоль Вольный и Алесь Гурло. Из Харькова — тогдашней столицы Украины — поздравляли редакции журналов «Нова книга», «Селянські Будинок», «Червоний шлях». Телеграммы шли от самых различных учреждений: из Москвы — от Белорусской театральной студии, из Горы-Горок — от научного общества при тамошнем сельскохозяйственном институте, из Борисова — от коллектива белорусского педагогического техникума...