ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
И почему, и почему, и зачем
Он бежал, пока голоса не затихли, свернул раза три в сторону и очутился в старом городе. Он бродил по улочкам старого города, среди церквушек и часовен, и все не мог решить, что дальше делать.
Сначала его распирало от собственной смелости. Он даже казался себе выше и сильней, чем прежде. Про капитана думал покровительственно, как думают о младшем и слабом, которого приходится защищать. Оранжевую не жалел. «Так ей и надо, — думал, — другой раз умней будет…» И все-таки в глубине души ему было как-то тревожно и неприятно, и чем дальше, тем больше. Он представил себе, как капитан ждет его на улице, возвращается и вдруг узнает про этот цветок… И тут Маленького охватил страх. Он видел перед собой разгневанное лицо капитана, слышал его громовой голос: «А цветок-то при чем?!» — «Да ведь ее цветок! Так ей и надо!» — мысленно оправдывался Маленький. «Трус! — гремел капитан. — Люди выращивают, а ты потихоньку…» — «Так ей и надо!» — твердил свое Маленький, а понимал иначе: нет, не надо… Лицо капитана кривила брезгливая гримаса…
Маленький шел гористой улицей, и реку заслонял от него один лишь ряд домов. Заглянешь в подворотню, а там — за поленницами, за мусорными баками, за бельем, развешанным меж тополей, — нет-нет и блеснет синяя полоска воды. И тут Маленький так захотел вернуться, найти капитана и что-то такое сказать ему, вроде: «Плюньте на Кольку! Я буду моряком! Буду! Вот увидите! На меня надейтесь, не на Кольку!..»
Он побежал назад, но, видимо, заблудился и никак не мог найти улицы, где разошлись они с капитаном. Хоть убей, не мог найти.
…У церкви толпились старушки в черных платках и черных платьях. Одна такая старушка шла навстречу Маленькому, вся черная на фоне беленой церкви, шла с палочкой, согнутая, не шла даже, а чуть слышно шаркала по дороге. Старушка поглядела на него из-под платка водянистыми глазами и снова затукала по дороге своей клюкой.
Маленький вспомнил бабушку. Правда, она совсем не такая — толстая, шумная, румяная… А характер!.. Все не по ней, все не так. Встал не так, сел не так, вышел не так, вошел не так… И при всем при этом она Маленького любит. Отец как-то замахнулся на него, а бабушка показала отцу кулак: «Не трожь!».
И Маленький впервые за эти дни подумал: «Вот поехал бы в деревню, к бабушке, и ничего не случилось бы худого — ни телеграммы, ни отправки домой, ни лука, ни Чубчика, ни этого несчастного цветка…»
Но зато не было бы и кой-чего другого. Об этом он тоже подумал. Не было бы ночной вахты на острове Рыбачьем. Утра праздничного в Старгороде, когда он увидел свои шлюпки и бежал к ним через весь город. Ряженых на улице. Алеши Солеварова…
И, подумавши обо всем об этом, он вздохнул: как же все-таки получается — не хочешь худого, от хорошего откажись. Почему так? Непонятно.
А потом он набрел на такое место, что остановился как вкопанный и не смог идти дальше.
Представьте себе площадку, мощенную крупным, чистым, серо-голубым булыжником. Меж камней — трава, как будто каждый булыжник взят в драгоценную изумрудную оправу. В глубине площадки — трехэтажный дом, повернутый к Маленькому слепой своей стеной, и непонятно, из чего дом сделан, потому что стена эта густо закрашена красноватой краской.
Стена, правда, не совсем слепая. Внизу — широкое окно и около него… Но это потом.
Слева площадку обрамляют кусты сирени, шиповник. За ними угадывается овраг, за оврагом — парк, густой, сумрачный, как Темный сад в Усть-Верее.
Улочка, которая привела сюда Маленького, катится мимо площадки вниз, прижимаясь к высокому зеленому забору. У входа на площадку ива, древняя-предревняя, ствол черный, ветви серебряные. Если идти вдоль забора, обязательно заденешь иву головой. По ту сторону забора сбегают под гору двухэтажные дома. Деревянные, с балконами, тюлевыми занавесками, фикусами на окнах.
А около широкого окна, под стеной, стоят Айна и Степа. Они по очереди пишут что-то пальцами на пыльном стекле, затирают, снова пишут…
Что-то удержало Маленького в тени старой ивы, не пустило его дальше, помешало крикнуть: «Айна! Степа!..». Он молча стоял под шершавым стволом.
В эту минуту из-под забора, через узкую щель, которой Маленький раньше не заметил, пролезла на брюхе собака, обыкновенная лохматая дворняга и, хлопая ушами, затрусила поперек площадки в сторону оврага. Она бежала, высоко и аккуратно подымая лапы, и Маленькому почудилось, будто собака танцует. Он даже стал отсчитывать про себя: «Раз, два, три… раз, два, три…» — приноровляясь к собачьей побежке. А когда перевел взгляд на Степу и Айну, то увидел, что и они подчиняются этому неслышному счету. Айна повернулась — раз-два-три. Степа поднял руку — раз, два, три… Почесал затылок — раз, два, три… Айна — руки за голову, покачивается на носках, и эти ее движения повинуются тому же отсчету. Хлопая крыльями — раз, два, три… — пролетел над площадкой тяжелый голубь. Айна и Степа тихо уходят вниз по улице. Раз, два, три…
Он видит вокруг себя плавное движение и отсчитывает его потихоньку. Движение связывает все, что находится на площадке, одной общей тайной.
Маленький выходит из-за дерева, подходит к окну, у которого только что стояли Степа и Айна. На пыльном стекле наспех затерты какие-то слова. Видны кой-где буквы. «Т… я… у…» А повыше — рожица смеющаяся, с большими ушами. Маленький пририсовал ей туловище, руки и ноги. В руках по флажку. И написал: «Это я».
Окно задернуто плотной шторой. Ему вдруг так захотелось заглянуть и узнать, что там. Так захотелось — мочи нет! Хоть бы краешек отогнулся! Нет — нигде ни просвета, ни щелочки. Вот обида! Как будто — загляни он туда — и все непонятное станет понятным. И почему хорошего без худого не бывает.
И почему Айна ходит со Степой, будто лучше его ребят нет. Взять хотя бы Каштанова, Ленца… И почему Алеша Солеваров свои колеса не бросает. И почему Колька в техникум подался. И почему капитан к этой Оранжевой пошел — она же его обидела.
И почему, и почему, и зачем… И зачем он этот цветок сломал!..
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ.
Тогда, в тумане…
На берегу, около шлюпок — толпа ребятишек. Шум, гам. Маленький стал спускаться с горы. Спустившись до середины, остановился.
— Чего споришь? Становись в очередь! — услышал он голос Чубчика. (Чубчик сегодня вахтит.) — Ты, рыжий, не лезь вперед, щелбан дам! У кого пятака нет, лучше не становись! Нет?.. Отвали!.. Домой сбегаешь, принесешь!..
Толпа старгородских ребятишек постепенно превратилась в нестройную кривую очередь. Кто упрямо пробирался вперед, кто твердо держался соседей, кто лез в проверяльщики — глядеть, чтоб другие без очереди не просочились.
Чубчик запустил на шлюпку человек десять — расселись с криком, визгом, — вставил весла в уключины, сел, посмотрел на берег, увидел Маленького и крикнул:
— Але, Маленький, отвяжи конец!
…Если бы он не крикнул так, с такой ленивой уверенностью, что Маленький тут же помчится выполнять его приказание. Если бы не махнул так — обидно, небрежно — дескать, поторапливайся, ты…
— Чего ползешь! — крикнул Чубчик. Ребятишки в шлюпке захихикали.
— Скорей давай!..
Маленький подошел к самому берегу.
— Вылезай! — сказал он и сам удивился своему голосу.
— Чего?
— Вылезай, вот чего. И вы все… вылезайте.
Чубчик поднялся. Он выскочил из шлюпки и в присутствии шумной очереди взял Маленького за грудки.
— Ты…
Маленький видел, что на шлюпке произошло замешательство. Девчонка лет восьми, с круглой гребенкой в белых волосах, выпрыгнула на берег.
— Отдавай пятак!
Чубчик, не отпуская Маленького, зло обернулся, сплюнул.
— А ну, залазь обратно! Не хочешь? Кто хочет? — обратился он к очереди.
— Я! Я хочу!..