Большинство зрителей находилось в явном недоумении. Им трудно было определить свое отношение к происходящему на сцене.

К влюбленному рыцарю подбегал какой-то бойкий паяц и дразнил его, высовывая язык. Рыцарь, взмахнув деревянным мечом, ударял паяца по голове. А тот, подбежав к краю просцениума, падал на пол, свесив голову в пропасть оркестровой ямы, и пронзительно кричал:

— Помогите! Истекаю клюквенным соком!

Тут-то в зале вспыхнул скандал. В партере какой-то господин средних лет вскочил с места и, нелепо размахивая руками, завопил:

— Издевательство! Опустите занавес!

А в углу, в задних рядах партера, тоже вскочил студент в потрепанной тужурке, с остроконечной рыжей бородкой (я хорошо знал его, это был так называемый «вечный студент», ходивший в анархистах Саша К.), и кричал:

— Замолчи, черная сотня! Рождается новый театр!

Со всех сторон кричали, свистели, аплодировали, но почти все требовали продолжения спектакля. Зал несколько успокоился, когда сцена озарилась смолистыми факелами и хор масок, возглавляемый Арлекином, исполнил каким-то напевным речитативом гимн торжествующей жизни. Выступая из хора, как его корифей, Арлекин славит мир, где живут весна и любовь. Из печального иллюзорного царства масок, где «никто любить не умеет», Арлекин хочет уйти в широкий мир. Он выпрыгивает в окно балаганчика, но манящая его даль оказывается нарисованной, не настоящей. Арлекин падает в пустоту.

Нельзя жить одной бездумной веселой любовью, как бы говорили автор и режиссер. Любовь требует и самопожертвования, и молитвенной коленопреклоненности, и большой душевной чистоты. Только тогда несет она, быть может, короткие, но глубокие радости.

Пьеро — Мейерхольд прежде всего и олицетворял эту душевную чистоту, в нем жили большие человеческие чувства. Карнавальное опьянение проходит. Наступает седое утро. Блеклыми и жалкими выглядят маски, а Коломбина, вновь явившаяся, слишком напоминает Смерть, лезвие косы слабо мерцает у нее за плечами. И все же, стоит только Пьеро восторженно протянуть к ней руки, как она становится прежней Коломбиной.

В сердце Пьеро — разочарование. Он видел, как «звенящий товарищ ее увел», он не верит в любовь Коломбины, да и ее самое считает ненастоящей: «она картонной невестой была». Но здесь-то и прорываются дерзость и сила жизнелюбия Пьеро. Конечно, эти чувства окрашены грустью. Но все же вера в торжество какого-то нового дня звучит даже тогда, когда Пьеро на просцениуме произносит заключительные слова маленького монолога, достает дудочку и играет тоненькую, протяжную мелодию.

«Мне очень грустно. А вам смешно?» —

тихо, но настойчиво спрашивал Пьеро, стоя на краю оркестровой ямы и обращаясь прямо в зрительный зал. И гейневская издевка над самим собой явно слышалась в его последних словах.

Балаганчик жизни с неизъяснимой тоской по прекрасной любви, с резкой пошлостью маскарада, с быстрыми переходами от радости к отчаянию, от смирения к бунту представал перед зрителем в этом поэтическом спектакле. Но от зрителя требовалось очень многое: он должен был обладать восприимчивым сердцем, склонным к романтической мечте, к разгадыванию символики лирической драмы, первого сценического произведения Блока. «Балаганчик» во многом не доходил до киевской публики, если говорить о большинстве зрителей в этот вечер. В антракте шли оживленные споры, поклонники нового искусства задорно наскакивали на староверов, считавших все это шарлатанством. В артистическом фойе гудели критики. Они не поняли спектакля, не могли оценить работы Мейерхольда.

В киевских газетах появились главным образом издевательские рецензии и фельетоны. Насмешками осыпали не только «Балаганчик», но и концерт, следовавший за постановкой пьесы.

На сцене, затянутой строгой однотонной материей, полукругом сидели актеры и актрисы. Каждый по очереди вставал, читал стихотворение А. Блока, С. Городецкого или Ф. Сологуба и снова садился на свое место. Помнится, участвовали Л. Блок (жена поэта), Н. Волохова, Н. Буткевич, Б. Неволин, А. Зонов.

И здесь не обошлось без скандала. Когда звучали прекрасные строфы «Незнакомки»:

«И медленно пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна…»

Кто-то бойко крикнул:

— Хорошенького понемногу, довольно!

Актриса смутилась и замерла, занавес закрылся. А в зале происходило невообразимое: балконы и галерка неистово аплодировали, топали ногами, вызывали Мейерхольда, одновременно слышались негодующие крики, свистки, перебранка. Пород занавесом появился Мейерхольд. Высокий, худощавый, с острыми чертами умного и выразительного лица, с задорными горящими глазами, он попросил тех, кому не нравится спектакль, покинуть зал. «Концерт будет продолжаться!» — сказал он твердо.

И концерт новой поэзии был доведен до конца.

Свыше полувека прошло с тех пор. Не часто удавалось мне брать в руки томик лирических драм Блока и отдаваться магии «Балаганчика». Но когда это случалось, для меня «Балаганчик» был немыслим без интерпретации Мейерхольда, без его актерского и режиссерского мастерства. Он сумел воплотить в сложных образах героев и героинь кукольной драмы, театра марионеток живые чувства и страсти. Все это было сделано просто и ничуть не манерно, хотя легко можно было сбиться на такую манерность.

В. Э. Мейерхольд нашел ключ к блоковской драме и открыл ее сложное содержание без насилия над замыслом автора.

Март 1914 года… Многое изменилось за шесть лет, прошедших с той поры, как я впервые увидел Мейерхольда в «Балаганчике». Я уже был не только студентом историко-филологического факультета, но и молодым театральным критиком, писавшим в киевских газетах.

В Киеве тогда выходило несколько ежедневных газет. Самой распространенной считалась «Киевская мысль». В ней сотрудничали литераторы Киева, Петербурга, Москвы, были и заграничные корреспонденты. Редактором ее был известный журналист Иона Рафаилович Кугель, очень опытный газетчик. Позднее его сменил М. И. Эйшискин. «Киевская мысль» считалась прогрессивным изданием, но сотрудничали в ней журналисты различных политических ориентации. Из социал-демократов — А. Луначарский, Д. Заславский, Л. Войтоловский. В театральном отделе участвовали Всеволод Чаговец, одно время П. Ярцев, И. Джонсон, или попросту И. Иванов. В оценках явлений искусства «Киевская мысль» стояла на довольно консервативных позициях, принимая в штыки так называемый левый театр и искания в области условного театра.

Другая прогрессивная газета — «Киевские вести» — гораздо сочувственное относилась к новому искусству и даже вступала с «Киевской мыслью» в полемику.

Обе газеты резко противостояли реакционному официозу «Киевлянин», руководимому известным черносотенцем Д. Пихно. Театральный критик «Киевлянина» Н. И. Николаев считался человеком, знающим толк в театре, однако самое участие его в черносотенной газете обязывало к определенным симпатиям и антипатиям.

Помимо этих главных газет всегда существовали газетки-эфемириды. Они возникали и увядали, не успев расцвести и не выдержав конкуренции с крупными газетами, поставленными на прочной капиталистической основе, жившими главным образом за счет платных объявлений различных богатых фирм и коммерческих предприятий.

Театральная печать в Киеве той поры не отличалась особой устойчивостью. Прочным изданием, выходившим из года в год, был «Киевский театральный курьер». Во время зимнего сезона он представлял собой ежедневное издание с программами всех киевских театров. Кроме того, на страницах «Курьера» печатались рецензии, театральные воспоминания, отрывки из книг о театре, фельетоны в стихах и прозе, отмечались юбилейные даты. Весь этот материал поставлялся в редакцию молодыми начинающими авторами, которые и не претендовали на гонорар. Издатель, некий Сахнин, владелец типографии под громким названием «Прогресс», был монополистом по аренде афишных столбов и расклейке афиш. Он, разумеется, старался не вступать в конфликты с театрами и требовал от сотрудников «Курьера», чтобы они писали по возможности хвалебные, даже восторженные рецензии. Редактор этого издания, имевшего форму маленькой тетрадки, в «мертвый сезон» превращавшегося в четырехстраничный листок, был призван следить за тем, чтобы молодые рьяные рецензенты поддерживали добрые отношения Сахнина с театрами и содействовали благополучию типографа, издателя и арендатора афишных столбов.