Артист отвел меня в сторону, где буфетчица жарила на сковородке домашнюю украинскую колбасу.

— Видите, как трещит и ежится колбаска на жару. Так и я от всех ваших рецензий. Дергаете вы нас без толку, то влево, то вправо. Враги пишут, что малороссы только способны плясать гопака и пить горилку на сцене, и нечего им браться за «Гамлетов» и «Отелло». А друзья поучают: «Вага язык, настоящий, могучий язык, и на нем можете играть все, что угодно». Как же быть?

И тут Микола Карпович со свойственным ему темпераментом сказал, что в угоду нам, то есть расширителям репертуара, он решил поставить «Ревизора», благо у него есть свой готовый перевод, выполненный еще во время гастролей на Галичине.

— Не важно, — сказал Садовский, — что Гоголь предполагал перенести действие «Ревизора» куда-то в глубь России, а по-моему, дело могло происходить и у нас на Украине. Порядки одинаковые, «од молдаванина до фiнна на Всiх язиках все мовчить».

Я заметил, что не обязательно переносить действие на Украину, пусть оно происходит в России, а играет украинская труппа на родном языке.

С этим доводом Садовский не согласился:

— А иной зритель будет возражать — как же это Хлестаков, русский чиновник из Петербурга, и вдруг жарит по-украински. Что-то не то!

— А почему же, Микола Карпович, в «Мадам Сан-Жен» Наполеон разговаривает по-русски и немцы в шиллеровских «Разбойниках» изъясняются на том же русском языке?

Но Садовский живо отпарировал удар:

— Э, что можно русскому театру, того украинскому нельзя. Влезайте, панычи, в мою шкуру, а потом разговаривайте.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу и удалился.

Через некоторое время киевские газеты оповестили, что Садовский готовит «Ревизора» в своем переводе на украинский язык. Это была в некотором роде сенсация. В воспоминаниях «Мої театральнi згадки» Садовский рассказывал: «Пришел из цензуры “Ревизор”, и я начал его готовить к постановке. Тут надо подчеркнуть и обратить внимание читателя на то злорадство, упреки и едкие выпады, какими встретила реакционная пресса известие о такой наглости с моей стороны — поставить классическое гоголевское произведение на “хохлацкой” сцене. Например, в петербургском журнале “Театр и искусство” появилась статья Кугеля (псевдоним “Гомо”[3]), где автор, высмеивая по этому подходящему поводу всю украинскую литературу, а особенно театр, пишет: “Хохлы после гопака и горилки на театральных подмостках вздумали удивить мир постановкой пьесы "Ревизор" Гоголя, и, как слышно, в первый раз она пойдет в театре Садовского в Киеве. Это номер…” — и т. д.

Как видит читатель, тут надо напрячь все силы, и поставить пьесу так, чтобы действительно вышел “номер”, Но не в гнусном значении господина Гомо, а на самом деле, так, чтобы, как говорит Боруля, “I м у носi закрутило, щоб нюхав, чхав” и т. д. Постановка “Ревизора” — это был тот экзамен, который должен был выдержать украинский театр на глазах всей публики, экзамен на право стать… с высоко поднятою головою в ряду всех европейских театров…

Работа была не из легких, особенно трудно было заставить актеров (каждый из них не раз видел пьесу на русской сцене) не впадать в подражание тому шаблону, по которому все русские актеры спокон веку играют “Ревизора”, а чтобы каждый показал характер роли в пьесе и дал ему своеобразную окраску… И после двадцати репетиций я убедился, что пьесу уже можно ставить. Все детали постановки были приготовлены, вплоть до канарейки в клетке, что висела на окне в доме городничего, но все-таки я чувствовал какой-то страх, словно ученик, что идет на экзамен, и хотя чувствует себя хорошо подготовленным, но из головы у него не выходит: а что, если забыл что-то просмотреть? Но дело закончено, экзамен сегодня, надо идти. Это же чувствовал и каждый из актеров, принимавших участие в постановке, и уже с шести часов вечера, почти за два часа до начала, все были в театре.

Много лет прошло с тех пор, а еще и теперь, когда пишу эти строки, я остро чувствую все те переживания, словно это происходило вчера.

Сквозь дырочку в театральном занавесе, взглянув в зрительный зал, я увидел всю пеструю публику, собравшуюся на эту постановку. Тут были все. Украинская часть, которая с затаенным страхом в душе ждала поднятия занавеса, мечтая, чтобы все прошло как можно лучше. Был и “враждебный” элемент… что заранее радовался, предвидя провал. Были и такие, которые из любопытства пришли посмотреть на “этот номер” и которым страшно хотелось увидеть, в каком месте пьесы “хохлы” вставят свой неизменный гопак»[4].

Садовский прекрасно передал напряженную и волнующую атмосферу, в которой готовилась и шла премьера «Ревизора». Спектакль имел огромный успех. Враги были посрамлены, любопытные не дождались гопака, потому что спектакль был выдержан в строго классическом стиле, а друзья театра ликовали. Экзамен на зрелость украинского театра безусловно был выдержан.

Садовский-Городничий явился прекрасным воплощением гоголевского образа. Монументальная фигура его городничего олицетворяла тупую и жестокую силу градоправителя, достойного слуги самодержавия. Должно быть, создавая этот образ, Садовский припоминал провинциальных сатрапов, с которыми сталкивала его судьба. Прототипом этого городничего отчасти мог быть одесский градоначальник Зеленый. До сих пор живы забавные анекдоты о столкновениях тупого и глупого самодура Зеленого с известным клоуном и дрессировщиком животных Владимиром Дуровым. И сам Микола Карпович в своих воспоминаниях описал ряд колоритных встреч с Зеленым. Да только ли один Зеленый был знаком Садовскому на «святой Руси»? Весь справедливый гнев артиста, направленный против жестокого и лицемерного самодержавного режима, сконцентрировался в его изображении гоголевского городничего. И здесь подтвердилась отличительная черта творчества Садовского: он не искал внешней характерности, которая приводила многих и многих исполнителей роли городничего к шаржу, гротеску, дешевому комикованию. Внешний облик городничего был, конечно, весьма красочен. Благодаря удачному гриму запорожские усы Садовского были заклеены, а прямой нос превращен в толстую картошку. Лицо артиста стало неузнаваемым и приобрело выражение тупого самодовольства, которое вполне соответствовало гоголевской характеристике городничего. Но, повторяю, главное было не во внешности. Все оттенки характера городничего Микола Карпович передавал правдиво, совершенно избегая шаржа.

Ключом к пониманию характера городничего служила твердая его уверенность в том, что иначе жить и действовать нельзя. Отсюда и самоуверенность градоправителя, и его пресмыкательство перед сильными, и жестокое, бездушное обращение с нижестоящими по чину.

Наглец чаще всего бывает трусом; таким и представил Садовский городничего. Приезд ревизора показался ему страшной опасностью, и обычная самоуверенность уступила место глубокой растерянности. Его диалог с Хлестаковым в гостинице обнаруживал все сомнения и колебания городничего, но чем дальше развивалось действие, тем больше чувствовал городничий Садовского, что он нашел путь к сердцу «тонкой столичной штучки» и сумеет стать хозяином положения.

И. А. Марьяненко, который играл Хлестакова, в соответствии с общей задачей постановки изображал просто немудрствующего лукаво столичного враля, случайно взлетевшего на гребень волны. По легкомыслию Хлестаков — Марьяненко даже не понимает, куда заводит его игра и чем она ему грозит. Не он вступает в схватку с обстоятельствами, а обстоятельства сами счастливо оборачиваются для него. Повертелся Хлестаков в глупом провинциальном обществе, наговорил, наврал с три короба, нахватал денег («бери, что в руки плывет!»), и вот уже лихая тройка с заливными колокольчиками уносит ею из смешной и страшной, жалкой и жестокой вотчины гоголевских чиновников.

Спектакль «Ревизор» в театре Садовского был так построен, что первые четыре действия выглядели завязкой для пятого, в котором разрубались все узлы и ставились точки над «и». Этот пятый акт надо считать апогеем игры Садовского в «Ревизоре».