Бабаян отправился проявлять плёнки.

7

Вскоре он ворвался в лабораторию взволнованный.

— Слушай, это чёрт знает что! Ты только погляди,— обратился он к Сергею. — Всё засвечено, всё... Засвечено всё, что снято на вершине. Ты мне не веришь, ты думаешь я плохо снимал. Я хорошо снимал. Я снимал всё подряд. Но гляди,— он тыкал пальцами в фотоснимки.— Здесь видишь... Вот здесь! Здесь хорошо видно. Всё хорошо. Вот база, вот дорога. Вот недалеко от вершина. А здес засвечено. Ничего не видно. Ничего здес на вершина, ничего нэт. Вот опят у вершина. Вот опят спускаемся. Вот опят идём к база. Я снимал хорошо. Я правильно снимал. — Когда Костя волновался он забывал смягчать согласные и падежи русского языка.

— Ладно,— махнул рукой Сергей.— Всё ясно. Иди, готовь проектор. Может, там чего-нибудь увидим.

«Почему ему все ясно,— подумал Николай,— мне, например, ничего не ясно»,— но ничего не сказал, решив осмотреть электрический фонарик.

Батарея, электроды, нити электрической лампочки фонаря были оплавлены.

Он молча показал его Сергею. Тот недоуменно повертел фонарь в руках и осторожно положил на стол.

Остальных решили пока ни во что не посвящать.

Бабаян притащил кинопроектор в лабораторию и навесил на стену белую простыню. Сергей и Николай взволнованно смотрели на экран.

Под стрёкот проектора они увидели, как идут по дороге к вершине. Плёнка оказалась отличного качества, а Бабаян — мастером своего дела. Видимость была отличной.

При приближении к вершине словно всё оборвалось. Проектор продолжал стрекотать, а на экране мелькала сплошная белая полоса...

Кадры фильма появились на простыне-экране, когда Сергей и Николай находились снова у подножия сопки...

НЕОБЫЧНОЕ ИНТЕРВЬЮ

Шутка

Эта необыкновенная история случилась со мной несколько месяцев назад. На днях поделился ею с редактором, но он, вопреки здравому смыслу, горячо порекомендовал мне обратиться к его знакомому психиатру, лицу довольно известному, часто выступающему с консультациями в нашей газете. Когда я пришёл по адресу, указанному в визитной карточке, то был весьма удивлён неожиданно тёплой встречей.

Доктор назвал меня по имени и отчеству,— видимо, редактор уже успел позвонить ему,— провёл в свой кабинет, вежливо усадил за столик с двумя глубокими креслами и куда-то позвонил.

Пока он настойчиво расспрашивал, не было ли у меня в роду душевнобольных, вошла молодая сестра в коротком, выше колен, белоснежном накрахмаленном халате с двумя ароматными чашечками кофе. Пока я с удовольствием разглядывал её стройные загорелые ножки, в дверях встали два дюжих санитара и, скрестив руки на груди, грозно поглядывали в мою сторону.

Сестра вышла. Доктор, повертев у меня перед глазами молоточком, сделал два круговых движения руками. Затем по очереди оттянул пальцами нижние веки обоих глаз, поочерёдно заглядывая в каждый в тщетной надежде что-либо там увидеть и, удовлетворённо потерев руки, произнёс:

— Что же, теперь я готов выслушать историю этого, как вы называете «необычного интервью».

Я недоуменно пожал плечами, глядя на эти странные приготовления, и подробно рассказал доктору о встрече с одним изобретателем.

Летом по заданию редакции я выехал в Харьков, откуда пришла жалоба на местных руководителей, якобы не желающих внедрить в производство «изобретение века».

Когда я позвонил в дверь по указанному на конверте адресу, мне открыл бодрый старик лет семидесяти пяти в чёрной академической шапочке и шлёпанцах на босу ногу. Приоткрыв на цепочке входную дверь, он почему-то шёпотом спросил — кто я и откуда. Я, естественно, тоже шёпотом, ответил, что из газеты и протянул своё удостоверение. Старик долго изучал его, то и дело вглядываясь в меня и сличая фотографию с оригиналом, затем вернул его обратно.

Цепочка щёлкнула; меня впустили в тёмную, заставленную шкафами с книгами прихожую и провели в комнату, больше напоминающую лабораторию средневековых алхимиков, чем жилище современного человека. Повсюду стояли реторты и мензурки. На столе высилось нагромождение стеклянных пробирок, колбочек, соединённых между собой змеевидно изогнутыми трубками и опутанными разноцветными проводами. Всё это сооружение кипело, булькало, издавало непонятные звуки и стоны.

— Вот,— сказал старичок, указывая на стол,— вот моё изобретение.

— Что это? — удивился я, глядя на стеклянно-резиновый хаос.

— Ну, что вы, отнюдь нет, это, так сказать, моё предприятие, а производная вот,— и протянул мне на ладони малиновый маленький шарик.

— Видите эту пилюлю? Она стоит, по крайней мере, двух Нобелевских премий. А мне никто не верит. До сих пор никто не собирается налаживать производство этого беспрецедентного в истории средства.

— Какого средства, от чего? — я с недоумением уставился на старика.

— Как, разве вы не по моему письму?

— По вашему.

— Но вы хоть прочитали его?

— Прочёл, но ничего не понял.

— Видите, вот видите! — обрадованно засуетился старик.— Все буквально все мне отвечают одно и то же. И никто, никто не удосужился проверить.

- В чём всё-таки дело? Объясните, наконец, - потеряв терпение, я повысил голос.— Давайте скорее, у меня в кармане обратный билет на восемнадцать тридцать.

— Ах так, уже обратный билет,— обиделся старик.— Вот она, тяга к прогрессу и знаниям? Ну, раз вы так торопитесь, то я предлагаю проделать небольшой эксперимент. Дайте-ка эту пилюлю любой собаке.

— Ну и что?

— Как что? Она будет говорить и ответит вам на любой вопрос.

— Что? — заорал я. — Вы издеваетесь надо мной!

— Ну, погодите, не горячитесь. Вы же ничего, буквально ничего не теряете. Суньте пилюлю в конфетку и бросьте любой собаке. Она съест её и станет говорящей.

— А если она сдохнет? — подозрительно осведомился я. — Кто отвечать будет?

— Я... За всё отвечу я.

— Ладно, давайте сделаем так. Вы на моих глазах сами бросите эту пилюлю любой собаке, на которую я вам укажу. А я попытаюсь с ней пообщаться.

— Идёт,— согласился старик.

Выйдя на улицу, мы прошли в тесный переулок между домами. Там было много «собачников». Они гордо прогуливали овчарок, водолазов, бульдогов со свирепыми мордами.

«Да, — подумал я, — сунет старик пилюлю собаке, а она возьмёт и слопает меня вместе с редакционным магнитофоном и моими собственными фирменными джинсами, недавно приобретёнными в кооперативном магазине на всю зарплату штатного сотрудника газеты. Пожалуй, рискованно».

— А можно собаку поменьше выбрать?

— Ради бога, любую, какую хотите!

И вдруг я увидел привязанного поводком к скамейке небольшого коричневого пуделя. Хозяйка сидела на другом её конце и о чем-то оживлённо беседовала с двумя женщинами.

Я посмотрел на собаку. Пудель как пудель.

— Ну, бросьте-ка вот этой,— сказал я.

Старик бросил конфету перед пуделем. Тот подошёл, понюхал и, недовольно помахивая своим шариком-хвостом, брезгливо фыркнув, отошёл в сторону.

— Ну, что же вы? — нетерпеливо спросил я старика.

— Видите — не ест.

— А вы попробуйте поднести на ладони, может, с земли они не едят?

— И то дело! — обрадовался старик, вытащил из кармана шоколадную конфету, разломил её пополам, сунул туда свою злополучную пилюлю и протянул пуделю ладонь.

Тот нехотя подошёл, снова понюхал и слизнул коричневый комочек шоколада.

— А теперь что делать?

— Как что? Задавать вопросы. А он будет отвечать. Вообще делайте всё, как полагается. По-моему, это называется взять интервью. Так вот и берите.

Я недоуменно хмыкнул, пожал плечами, невольно подумав: «Господи, когда же этот сумасшедший старик от меня отвяжется», — и включив магнитофон, подошёл к собаке ближе.

— Простите за беспокойство, я из редакции,— пробормотал я, оглянувшись по сторонам, не слышит ли кто-нибудь наш разговор, а то вызовут «скорую» да и отправят в психиатрическую лечебницу.