Очевидно, психология театрального зрителя сложнее и капризнее, чем это кажется. В театральном искусстве привлекает не только неожиданность, но и привычное, испытанное много раз. И, пожалуй, именно в таких случаях публика с наибольшим нетерпением ждет, когда перед ней откроется занавес. Достаточно вспомнить неизменный успех, выпадающий на долю даже несовершенных инсценировок таких популярных романов, как «Дворянское гнездо» и «Преступление и наказание».

Теория драматических неожиданностей терпит в подобных случаях крушение. Искусство не знает незыблемых законов воздействия на зрителя. В мире декораций и прожекторного света все происходит, в сущности, так же, как и в жизни. Случайные гости, блеснув минутным остроумием и оригинальной внешностью, уходят, и остаются испытанные, верные друзья.

В круг таких интимных знакомых зрительного зала вошел и профессор Полежаев. Не стоит гадать, каким сроком измеряется жизнь рахмановского героя на нашей сцене. По всей вероятности, на смену ему придет более совершенный и полный образ, в котором те же человеческие качества будут выражены с классической исчерпывающей ясностью. Но сейчас зритель радуется его появлению и снова, в который раз, с интересом следит за жизненной биографией этого замечательного человека.

Как говорится на языке рецензий, пьеса Л. Рахманова «не лишена недостатков». Вернее, у нее есть один недостаток: некоторая бледность языка. Герои драмы значительнее и сложнее тех слишком прямолинейных слов, которыми оделил их автор. Они как будто рвутся из тесных границ текста. Временами кажется, что персонажи сердятся на драматурга и еле сдерживают свое неудовольствие по его адресу, как это бывает с актерами, когда им мешает неопытный суфлер, пропускающий какие-то нужные и значительные реплики. Драматург дал своим героям жизнь — большую и яркую, но ограничил их в средствах выражения. Может быть, именно этим объясняется некоторая замедленность темпов, которая есть в спектакле Театра имени Моссовета. Режиссер (С. Марголин) как будто хотел придать тексту большую значительность, используя паузы, заставляя иногда исполнителей произносить слова с чрезмерной расстановкой и перерывами. Временами он даже злоупотребляет этим приемом.

Пьеса Рахманова поставлена театром внимательно, с хорошим вкусом, с детальной разработкой образов персонажей. Театр не уходит в интимный камерный стиль. В спектакле передается ощущение большой жизни, которая идет за стенами полежаевского дома. В этом отношении большую помощь оказали театру декорации художника Б. Волкова. Художник хорошо использовал пространство и глубину сцены. В большой комнате, развернутой на всем пространстве сценической площадки, с высокими окнами, с блестящим паркетным полом, есть необходимая простота и в то же время торжественность стиля.

Но основной интерес спектакля заключается в исполнении роли Полежаева Е. Любимовым-Ланским.

Мы прекрасно помним превосходную игру Н. Черкасова в кинофильме, и невольно во время спектакля напрашивалось сравнение двух вариантов этого образа. Черкасов создал классический образ профессора Полежаева, который, казалось бы, не допускает иных толкований. Но и у Любимова-Ланского Полежаев получился интересным, новым образом. Он повернут перед зрителем иными сторонами, чем это было в кинофильме.

У Черкасова Полежаев был романтичнее и трогательнее. В нем можно было уловить черты детскости и наивности, сближавшие его с образом Штокмана — гениальным созданием Станиславского. Поэтому драматичнее всего у Черкасова получился тот эпизод, в котором старый профессор неожиданно для себя ощущает свое трагическое одиночество в привычной среде. В своей внутренней чистоте и отрешенности от мелочей быта Полежаев Черкасова до последней минуты не видел в друзьях и коллегах душу злобных обывателей. Он понял это только стоя перед пустым юбилейным столом и пережил в этот момент настоящую душевную драму.

В образе, созданном Любимовым-Ланским, звучат более резкие, мужественные ноты. Душевная чистота соединяется у его Полежаева с проницательным взглядом умного и опытного общественного бойца. У него меньше иллюзий, чем у черкасовского героя, и расстается он с ними о гораздо большей легкостью и простотой. Уже в самом начале пьесы его Полежаев понимает многое из того, что проходило мимо сознания героя Черкасова. Старый профессор Любимова-Ланского с гораздо большей резкостью и определенностью ведет себя и по отношению к своему неудачливому ученику Воробьеву и к группе развязных студентов, пришедших со специальной целью оскорбить своего учителя. Для него разоблачение этих людей не оказалось такой неожиданностью, как для черкасовского профессора. Другими словами, в исполнении Любимова-Ланского драматическая сторона образа Полежаева несколько стушевывается и на первый план в характере Полежаева выступают черти активного революционера и демократа.

Трудно сказать, какое из этих толкований одного и того же образа наиболее верное. В невольном соревновании двух исполнителей роли Полежаева нет побежденных, как это бывает в подлинных созданиях искусства. Каждый из артистов решает задачу по-своему, находит свою, убеждающую форму выражения.

Может быть, именно в этой удивительной способности драматического образа всегда претерпевать изменения в руках нового художника и заключается разгадка заинтересованности зрителя в знакомых, несколько раз виденных произведениях.

Образ Полежаева почти исчерпывает собой театральное содержание драмы. Остальные роли очерчены в более беглом рисунке и дают исполнителям меньше материала для самостоятельных вариантов.

Тонко, не без изящества играет роль верной подруги старого профессора артистка А. Арсенцева. В этой седой женщине со сдержанными чопорными манерами чувствуется ум, душевная чистота и страстность, которые так пленяют нас в этих героях рахмановской пьесы. Артистка только напрасно подчеркивает в походке и в интонациях старость своей героини. Временами в ее движениях и голосе ощущается нарочитость и связанность. Но в драматических моментах (в ее разговорах с Воробьевым и с группой студентов) актриса полностью освобождается от этой внешней связанности. И эти моменты являются лучшими в ее игре.

В спектакле появились черты нового художественного стиля Театра имени МОСПС, ныне — имени Моссовета. В нем есть строгость и сдержанность театрального рисунка. Это сказалось не только на исполнении главных ролей и не только в декоративном оформлении, но и в игре всех участников этого умного и содержательного спектакля.

Среди пьес, похожих друг на друга как близкие родственники, встречаются пьесы-одиночки, отмеченные печатью необычного и индивидуального. В соседстве с пьесами-близнецами они кажутся странными. Как будто незнакомый человек неожиданно вошел в комнату, где сидит компания людей, хорошо знающих друг друга. Так бывает в романах Диккенса. Без стука открывается дверь, человек переступает порог и начинает разматывать шарф, закрывающий его лицо. Наступает тишина. Люди у очага с удивлением разглядывают странное лицо и ждут от незнакомца необычайных поступков. В таких случаях ожидание никогда не обманывает диккенсовских персонажей. С появлением незнакомца воздух в комнате как будто меняется. Врывается ветер, и события неудержимо несутся в непредвиденном направлении.

Диккенс, конечно, здесь ни при чем. В пьесе Панферова, о которой идет речь в этой статье, нет ни английских джентльменов, ни их невест с кукольными лицами. Это — пьеса о наших днях, и действуют в ней советские крестьяне, вначале единоличники, а потом — колхозники. В панферовских персонажах нет ничего таинственного.

И все-таки люди этой драмы вызывают неожиданное ощущение, как будто встречаешь каких-то знакомых незнакомцев. В их лица всматриваешься с удивлением. Эти персонажи входят к нам в комнату со страниц авторской рукописи, и сразу же по всему их облику мы ждем от них каких-то необычных слов. Эти слова действительно произносятся. И для людей, сидящих у радиатора парового отопления (вместо диккенсовского очага) или за письменным столом, привычный мир поворачивается под углом в сорок пять градусов. Комната наполняется воздухом иной плотности, иного атмосферного давления. Начинается действие драмы, написанной о том, что было на самом деле, но что может увидеть не всякий человек и притом не каждый день, а в особые минуты, когда зрение его обостряется и за внешней оболочкой жизненных явлений открывается их внутренняя сущность, их смысл.